Книга После моей смерти началась месть, страница 19 – Марина Исайр

— Наконец-то здравая бумага.

— Часть активов была переведена через счета хозяйства графини Селесты, — продолжил Грейвс, будто не слышал. — Суммы небольшие, удобные, такие, которые легко объяснить содержанием домов, жалованьем, ремонтом, расходами на сезон, покупкой тканей, оплатой лекарей, обновлением экипажей и прочими бытовыми нуждами, которые в благородных семьях любят списывать одним словом: “необходимость”. Но если смотреть не один месяц и не один год, а весь период после смерти лорда Северина, получается уже не содержание, а вымывание.

Я смотрела на цифры.

Строки. Даты. Имена. Печати. Переводы, которые раньше показались бы мне скучными, сухими и совершенно не предназначенными для молодой леди, у которой должны быть другие заботы. В прежней жизни я действительно боялась таких бумаг, и не потому, что была глупой, хотя меня очень старались убедить именно в этом, а потому что годами слышала: “это слишком сложно”, “это не женское дело”, “тебе не нужно тревожиться”, “семья всё решит”.

Семья решила.

Семья почти довела меня до помоста.

— Сколько? — спросила я.

Грейвс назвал сумму.

Томас, стоявший у двери, тихо выругался себе под нос, причём так искренне, что даже Адриан на миг посмотрел на него с уважением.

— Я бы за меньшее бросил человека в северную реку, — сказал дядя.

— Именно поэтому вы не поверенный, милорд, — сухо заметил Грейвс. — А я пока предлагаю начать с официального требования вернуть документы, ключи и журналы расходов.

— “Пока”, — повторила я.

Грейвс посмотрел на меня поверх очков.

— Пока. Если граф Элсмер откажется, он сам превратит семейный спор в юридическое дело, и тогда у нас появится куда больше оснований для обращения в королевскую канцелярию.

— Он откажется, — сказал Адриан.

— Не сразу, — возразил Каэль.

Все посмотрели на него.

Каэль не оторвался от окна, за которым дождь стекал по стеклу тонкими кривыми дорожками.

— Рован не начнёт с открытого отказа. Он начнёт с Селесты.

Я медленно положила перо на стол.

Имя матери будто сразу изменило воздух в комнате. До этого мы говорили о счетах, ключах, доверенностях, подписях и воровстве, а это были вещи, с которыми можно работать. Их можно проверять, оспаривать, описывать, заносить в протокол, однако стоило появиться имени Селесты, как в комнату вошло всё то, с чем работать было куда труднее: слёзы, слабость, материнская боль, дрожащие руки, шали на плечах и вечное “как ты можешь, Элиана, я же твоя мать”.

— Да, — сказала я. — Конечно.

Селеста заплачет. Селеста напишет письмо. Селеста скажет, что больна, что дочь жестока, что после бала я стала неузнаваемой, что Рован только пытался защитить хрупкий мир семьи. И весь двор охотно поверит, причём не потому, что любит Селесту, а потому что красивая боль матери всегда удобнее гнева дочери. Слёзы можно обсуждать за чаем. Гнев приходится объяснять, а объяснения часто приводят к документам.

Я взяла чистый лист.

— Тогда мы начнём первыми.

Адриан прищурился.

— Что ты задумала?

— Пора показать дочернюю заботу.

Каэль повернул голову. В его взгляде мелькнуло почти предупреждение, и, надо признать, на долю секунды мне стало даже интересно, насколько плохо я уже выгляжу в его глазах, если слова “дочерняя забота” заставили командующего теневой гвардии насторожиться.