Книга После моей смерти началась месть, страница 22 – Марина Исайр

К семье. Рован, как потом наверняка сказала бы Селеста, почти жалел меня — ровно до того момента, пока не открыл письмо. С каждой прочитанной строкой сочувствие исчезало с его лица, уступая место знакомому спокойствию.

Селеста знала этот покой. Он появлялся у мужа тогда, когда внутри у него поднимался гнев, и за годы брака она научилась бояться не его резких слов, а именно этого мягкого, выверенного выражения, после которого в доме обычно менялись слуги, исчезали письма или кто-нибудь внезапно понимал, что был неправ.

— Что она пишет? — спросила Селеста.

Рован не ответил. Дочитал до конца, потом перечитал ещё раз, словно надеялся, что во второй раз смысл станет менее неприятным.

— Рован?

Он поднял глаза и улыбнулся.

— Твоя дочь решила проявить заботу.

Селеста тревожно сжала край шали.

— Заботу?

— Она направляет к тебе врачей. Независимых.

Селеста моргнула.

— Зачем?

— Потому что ты слаба, дорогая. Потому что я, как оказалось, слишком часто говорил о твоих нервах и сердце. И теперь любящая дочь не может оставаться равнодушной.

Селеста побледнела.

— Она хочет унизить меня.

— Нет, — мягко сказал Рован. — Она хочет унизить меня.

Он произнёс это почти ласково, но письмо в его руке смялось.

Селеста поднялась.

— Я не приму никаких врачей. Это неприлично. Это выглядит так, будто я…

— Больна?

— Будто я не могу сама решать!

Рован посмотрел на неё, и Селеста тут же осеклась. Они оба услышали главное в её словах, хотя, кажется, только сейчас по-настоящему поняли, что именно она сказала. Сама. Решать. Два простых слова, которых они слишком долго не позволяли ей даже поставить рядом.

Рован подошёл к окну и посмотрел на белые розы.

— Примешь, — сказал он.

— Что?

— Ты примешь врачей. С благодарностью. С материнской грустью. С лёгким недоумением, но без отказа.

— Но зачем?

— Потому что если ты откажешься, завтра весь двор будет говорить, что я не позволяю дочери заботиться о больной матери.

— Но я не больна!

Рован обернулся.

— Теперь это уже неважно.

Селеста медленно села обратно. На её лице было то самое выражение, которое я знала с детства: обида женщины, которую заставили увидеть край правды, но не дали времени красиво закрыть глаза.

— Она стала жестокой, — прошептала Селеста.

Рован посмотрел на письмо.

— Нет. Она стала точной.

И это беспокоило его куда сильнее.

В особняке Вейров я ждала ответа не в кабинете отца, а в малом зале.

Томас подготовил всё безупречно. Длинный стол из тёмного дерева. Четыре кресла. Места для свидетелей у стены. Чернильница. Чистая бумага. Серебряная печать Вейров на бархатной подушке. Никаких цветов, мягких кресел, сладкого вина, кружевных салфеток и прочих милых вещей, которыми вежливые люди пытаются сделать неприятную беседу похожей на визит.

Даже чая не было.

И мне это нравилось.

Адриан вошёл, осмотрел комнату и удовлетворённо кивнул.

— Похоже на место, где люди начинают жалеть, что умеют читать.

— Именно так я и просила.

Каэль стоял у двери, потому что, видимо, окна в малом зале показались ему недостаточно подходящими для роли мрачной угрозы.

— Мира вернулась, — сказал он.

Я повернулась.

— Уже?

— Она бы вернулась раньше, но ей пришлось изображать помощницу помощника врача.

— И как?

— По её словам, унизительно, но полезно.

Дверь открылась, и Мира вошла так тихо, будто её не пустили в комнату, а комната сама решила признать её наличие. Если бы я не знала, кто она, то решила бы, что передо мной обычная служанка из хорошего дома: серое платье, спокойное лицо, руки сложены ровно. А если бы знала только это, скорее всего, прожила бы на пять минут меньше.