Книга Прочнее оков, страница 88 – Ольга Куно

— Оказывается, это чертовски трудно, - призналась я, даже не сообразив, что слово «чертовски» звучит не слишком подобающе, когда разговариваешь с кардиналом. – Как только люди ходят на исповедь каждую неделю?

— Теперь вы поняли, что быть верующим не так уж и легко, - заметил ди Талло с лёгкой улыбкой. – И всё-таки, что именно вас беспокоит?

— Наверное, это то самое место, где «Я согрешила, святой отец» становится как нельзя более кстати. Что ж, полагаю, я действительно не первая, кто приходит к вам с подобным признанием. Словом… - Я устремила взгляд в небо, чтобы случайно не встретиться глазами с кардиналом. – Я испытываю к этому человеку неправильные чувства.

— А вы полагаете, чувства бывают правильными и неправильными?

— Ну, как бы это точнее объяснить… Плотские чувства? Похоть?

— Я вас понял, - кивнул ди Талло, снимая с меня необходимость продолжать неудобные объяснения. – Вы действительно далеко не первый человек, который приходит к священнослужителю с подобной проблемой. Но позвольте задать один вопрос. Оставляя в стороне то, как относится к плотской стороне любви церковь… Вы ведь современная светская женщина, совершенно свободная и придерживающаяся, насколько я понимаю, весьма вольных взглядов. Отчего же этот нюанс так беспокоит вас именно сейчас?

— Из-за того, кем этот человек был раньше, - ответила я тоном «разве это не очевидно?». – Выходит, я как бы продолжаю видеть в нём невольника для утех. А он совершенно этого не заслуживает.

— Понимаю. Вам кажется, что вы относитесь к нему так же, как его бывшая хозяйка и другие женщины вроде неё?

— Да, именно.

— Ну что ж, - проговорил кардинал, сцепив пальцы рук, - у нас с вами есть два варианта. Вариант первый: я накладываю на вас епитимью - ну, например, прочитать сорок раз молитву «Да пребудут Четверо в небесных чертогах», - и отпускаю грехи. Однако вы ведь этого не сделаете, а даже если и попытаетесь, то вернее всего заснёте после четвертого повтора. И даже если нет… молитва помогает тому, кто видит в ней больше, чем слова. Но есть и другой вариант. Я просто изложу вам, как вижу со своей стороны ситуацию, которую вы описали. Я не стану давать вам никаких советов, но, быть может, мой угол зрения окажется для вас полезным. Или не окажется, это уж как боги решат. Годится?

Я молча кивнула.

— Прошу вас.

Мы подошли к развилке, и кардинал указал мне на тропинку, уходящую вправо.

— Итак, из ваших слов я делаю вывод, что молодой человек, о котором идёт речь, не был рождён рабом. Но с ним случилось несчастье: он попал в рабство, притом в наиболее унизительную и – не побоюсь современного слова – травмирующую категорию. Волей случая – или всё-таки богов? – вы оказались рядом, ощутили глубину раскрывшейся у него под ногами бездны и выкупили его по причине, которая, по вашим собственным словам, осталась для вас непонятной. На наиболее привычном мне языке эта причина называется состраданием, но вы вольны использовать любой другой термин. К тому моменту, как этот человек вышел на свободу, у него не осталось ни одного якоря, за который он мог бы уцепиться.

— Якорь? – переспросила я. – Что вы имеете в виду?

— Ну, в прямом смысле якорь – это, как вы несомненно знаете, предмет, позволяющий кораблю удержаться на одном месте, например, в порту. Но мы с вами нередко выражаемся фигурально. Видите ли, леди Стэнфорт, человек не способен долго существовать сам по себе. Необходимо нечто, что связывало бы его с окружающим миром. Некий метафорический якорь, будь то семья, любимая женщина, земля, которую он возделывает, дело, которому он предан, дом, где его ждут. Без якорей человек, продолжая морскую тему, идёт на дно. Это нередко проявляется в действиях, направленных на саморазрушение. Кто-то спивается, а кто-то принимает яд. Но вернёмся к вашему знакомому. Он религиозен?