Книга Терновий путь, страница 96 – Диана Чайковская

И Бог, что ещё не родился, не мог её остановить.

Огородился добрый люд в церкви, собственных теней пугаясь, заперлась Акулина в своей хате, ожидая прихода ряженых. Помолилась в красном углу, помянула Святого Власия, чтоб скотина плодилась пуще прежнего, и уселась у жаркой печи. Пожирал огонь берёзовые поленья, грел-грел, а согреть не мог – всё равно впивался колючий холод в плечи, сдавливал рёбра. Трещали морозные духи и в ушах, и у прикрытых створок, напоминали: не будет покоя всякому живому, пока не закричит Божий младенец, пока не выпьет новый Бог материнского молока. Жутко – аж мороз по коже полз, хоть и не впервой!

— Баб Кылыно! Баб Кылыно! – донёсся голос Марыси со двора. – Впусты, баб Кылыно, Хрыстом-Богом прошу!

Поковыляла Акулина к порогу, приоткрыла дверь. Глядь – и впрямь Марыся, вымокшая, в волосах чёрных – гроздья сухой калины, в очах – печаль и страх переплелись.

— Ну раз Хрыстом-Богом, то перекрестысь, – протянула она задумчиво.

Бывало и так, что приходили вместо ряженых заплаканные девки или бабы, бывало и иначе – цокотала и пела нечисть под их личинами. Марыся сразу перекрестилась трижды, поплевала через левое плечо – и тогда-то Акулина пошире дверь открыла и позволила ей зайти.

— Ой, бесы, ой, сыла нечиста!

Упала на лавку, заплакала, прикрыв лицо ладонями. Акулина меж тем ромашки заварила, пошептала над ней, сунула в руки, а сама села рядышком. Только теперь заметила: порван подол чуть ли не в клочья, висят рукава, что лоскутки, вместо косы – лохмы путаные. И сразу же поняла – не стоит спрашивать.

На святках-то творилось с девками на выданье всякое, и хорошо, если через месяц-другой сваты жаловали. А было и иначе: прибегали с округлившимся животом, трав и заговоров просили, чтоб дитя скинуть и в игошу обернуть или в лес отнести, мавкам на потеху. Но то так, присказка.

— Как накынулысь всей гурьбой, ой, Боже! – охала Марыся, а затем через силу отвар глотнула. – Забодалы, подол поднялы, чуть голую на снегу не оставылы! А потом…

— Тс-с, – успокаивающе шепнула Акулина. – Так буеваеть, знаю. Што ты от ных, морд бесовскых, хочешь?

Склонила Марыся голову ей на плечо – и завыла. Посыпались слёзы-жемчужинки, раскатались по зелёному платку, мокро стало, да ведь не оттолкнёшь – нельзя! Всякой девке отплакать своё надобно, горе наружу выпустить, а то как засядет изнутри, затаится, вонзит клыки в кости – и станет девка нечистью, чертовой подружкой или кем похуже.

Качнулся в небе месяц, затрусил облака кривыми рогами – и сыпануло снежком. Закружился он в ночной синеве, засеребрился у окна и полетел по деревне, прямиком в морды ряженых, что возвращались от церкви. Глянула Акулина одним оком – на золоченую звезду, другим – на Марысю, что совсем побелела, села ни жива, ни мертва, не зная, куда прятаться.

— Полезай на печку и сыды там, – повелела Акулина. – Пуховым покрывалом накрыйся.

И мига не прошло, как глотнула она остатки отвара и оказалась на печи. Закричал вдали поп Михайло, кляня нечистую силу:

— У-у, твари кляты, опять святу землю измазалы!

Вот и оно! Не было у звериной стаи Божьих законов, да и кто их установит-то, если сам Бог только из материнского чрева выползал? Как родится, так и сгинет всякая злая тварь, а пока – вон, качается звезда, ухмыляясь, и несутся песни, одна другой старее: