Книга Терновий путь, страница 95 – Диана Чайковская

— Ой-ой, баб Кылыно! – ряженые тут же отпрянули.

Усмехнулась она, сползла на лавку, глядя, как прочих хватают. Да уж, им-то больше повезло: девки молодые, на выданье – самое то! Метались хлопцы в вывернутой одежде, мелькали петухи, медведи, вороны, зайцы, козы, а главным меж них стоял бык с громадными рогами, кто всякую норовил забодать и утащить. Некоторые и вовсе маски лепить не стали – лишь лица сажей измазали, в чертей превратившись. Их узнать было проще, но Акулина не желала всматриваться. Да и свеча едва-едва освещала, грозя погаснуть через миг-другой.

— Цок-цок-цок, цок-цок-цок, – скакали козы.

— Эхе-хе, кто тут запрятался, кто тут дрожить?! – гоготал бык.

— Ой, Боже, ой, пощады… А-а-а! – кричали девки, которых ещё не успели в снегу выкупать.

Вмиг опустела баня – лишь отголоски веселья остались в воздухе, повисли лоскутьями тёплого пара. Хмыкнула Акулина, перекрестилась и осторожно, стараясь не смотреть в зеркала, задула свечку. Хорошо хоть ума хватило полынным дымом её очистить, а то мало ли кто, мало ли что.

Славным вышло гаданьице. Девок потешило, сердце успокоило, никого не закружило, а что хлопцы вломились, ну то дело благое, пускай и дикое. Не зря говорили: тот, кто по молодости зверем не рядился, в кустах не обнимался, через костры не прыгал, был хворым на голову, в безумии кружился, а после – как доля показывала. Кого в топи уводили, кого в леса, а кто сам в криницу бросался головой вниз.

А на улице – крики, хохот, топот, цокот и грохот такой, что аж церковь дрожит. Украсил молодой месяц серебром оранжевую звезду – а та ухмылялась гадко, углём разрисованная, плясала в руках то быка, то козла. Неслась по деревне песня, которую пели ещё при прадедах и дедах, радуясь крепким морозам и рождению Христа:

Невесть откуда взяли телегу, усадили девок, кого добровольно, кого против воли – и повезли вдоль оплетней, стучась ко всякому в хату. Тут-то Акулина и спохватилась, вспомнив, что пора бы и честь знать, а то не успеет ряженых встретить – и быть беде. В прошлый-то раз всем недобрым хозяевам пороги сажей и дерьмом измазали, а старуху Просю, что своей набожностью славилась и ни в какую бесовщину не впутывалась, и вовсе выволокли, в проруби выкупали, волосы седые повырывали. Прокатили по краю погибели – и чуть было там не оставили. Благо, поп Михайло спас.

Зашагала Акулина прочь от старостиной бани, завернула направо, чуть не провалилась в сугроб, вовремя спохватившись. Ярко-ярко переливался снег, и дрожало над ним небесное полотно, звёзды по всей земле рассыпая. А вдали уже и мешки, набитые дарами, волочили, и не понять – живые то или мёртвые. Шли к перелеску вприпрыжку, аж рога покачивались, выглядывая из-под меха, а на задах – мохнатые хвосты. У, сила нечистая!

Перекрестилась Акулина и пошла ещё быстрее, не оборачиваясь. Утонули песни в тишине, а та застыла, нависнув над снежными шапками крыш, протянула лапы к каждой мазанке, землянке, сунула нос в хлева и курятники – и всё-всё замерло перед порогом самой долгой ночи, самых лютых морозов, безвременья, распахнувшего голодную волчью пасть. И с этого мига начались настоящие святки, не игрища молодых, не перезвоны заговоров и старых гаданий – а пляска вместе с нечистью, хлынувшей из прорех мирового полотна.