Книга Терновий путь, страница 92 – Диана Чайковская

— Господы-Отче, – молилась тихонько Акулина, – и ты, Святый Дух, и ты, Хрыстос, Сын Божий, отверните беду, штоб сгынула и штоб лес перестал стеной стоять.

— Раньше думать надо было! – плюнули девки в её сторону. – Загнала нас в силкы, а дальше што?! Тьфу, баба клята, штоб тобе чхалось днямы и ночамы!

Смолчала Акулина и теперь. В церкви-то, у пороха Божьих врат, грех ругаться, да и легче от того не станет – только горечь рассыпешь зазря, а она потом такие всходы даст, что хоть прожигай святым огнём. Поставила свечку за упокой Панаса и ещё нескольких детишек, что зиму не пережили и опухли с голоду, поклонилась попу Михайлу и вышла, чёрным платком лицо прикрывая.

Хотела было мимо кладбища пройти – и не удержалась. Ноги сами к могиле бывшего старосты понесли, хоть и без гостинцев на сей раз. Встала рядом с ровным, ещё гладким крестом – и тяжело вздохнула. Не столько по Панасу Акулина тосковала, сколько по прежним временам, когда жизнь казалась полной забот и трудов. Встаёшь поутру с третьими петухами, гнёшь спину в поле от весны до середины осени, отдыхаешь зимними вечерами, лишний раз во двор выйти боишься, а то ведь можно и Иродову дочку встретить, и ряженых, и на оборотня оголодавшего наткнуться. Славное время было!

Панас-то и сам не промах. То бесов Прасковьиных палицей, вымоченной в святой воде, гонял, то с нечистью полевой сговаривался, то дары на святки приносил, чтоб от ряженых защитила и за девками, что в баню гадать ходят, проследила. Ладный был хозяин, второго такого уже не найдётся, как не найдётся крупицы прежнего времени, что сквозь пальцы утекло и в воде растворилось.

Тепло улыбнулась Акулина. Жаль, тогда не понимала, что ждёт впереди, не замедлилась, а напротив – бегала туда-сюда, от криницы в церкву, от церкви – в хату или к соседям, а от соседей – в поле или на огород. Так и пролетели времена, что нынче радостью отдавали. А была б поумнее – нашла бы миг-другой поймать долю за хвост, посидеть с ней рядышком на лавке, алыми вишнями полюбоваться прежде, чем оборвать их, на больную спину ругаясь. Не понимала, не ценила, не знала, и подсказать было некому! Не к Прасковье же идти.

— От так оно буваеть, – хмыкнула скорее себе, чем мёртвому Панасу. – Ну, лежи с миром, старосто. Добрый ты был.

Поковыляла от кладбища, разболевшуюся ногу волоча. Видать, на тот свет уже тянуло, сама Смерть в затылок дышала и говорила, мол, засиделась ты тут, баб Килино, пора уходить на иную сторону. Оно, может, и лучше, а то чем дольше тянется, тем сильнее людская злоба по воздуху разливается, глядишь – скоро с ума сойдут и друг дружку резать начнут. Хватит и того, что ругаются постоянно у криницы, собачатся от того, что ни на ярмарку поехать, ни соседям кости перемыть, а как дальше жить – неясно, и это, пожалуй, самое страшное. От прежнего уклада скоро одни косточки и воспоминания останутся.

Вышла Акулина за край кладбища, глянула на околицу одним глазом – и усмотрела, как тянется меж дубами тропа, тонюсенькая совсем, снегом и листвой, оставшейся после осени, припорошенная, а у краёв её – молодые побеги, синие и белые головки первоцветов, едва приметных. Вот она – надежда! Вот он – счастливый миг!

Отступила, значит, беда, улетела в другие края. Скоро-скоро весенний ветер подует, безвременье развеет – и расступятся деревья, вспыхнет заревом солнце. Только о том людям ещё рано знать, уж больно нетерпеливы они. А тропке-то махонькой растянуться надо, цветам – вызреть, ветру – долететь, прорваться сквозь застывший воздух, преодолеть замедленное течение, а оно – что скала обледеневшая.