Книга Терновий путь, страница 27 – Диана Чайковская

А в деревне меж тем высыпал люд на улицу и полился к хате Деревянков поглазеть на солдата, гостя, считай, почти иномирного и чужого. Только никого не пускал Панас, стоя на пороге, – лишь Акулине и Лександру позволил войти.

Защекотал ноздри запах полыни и гнили, будто что-то то ли сдохло, то ли сдыхало. Так пахли заражённая скотина, умирающие невесты и старики, а ещё – Килина-ведьма, которую до смерти замучили собственные грехи и всякие отродья, злые и зубастые. Акулина перекрестилась, отгоняя отголоски прошлого и ужас, закравшийся в сердце, подошла к постели, где лежал солдат, и отдёрнула занавеску.

— Ах ты ж Иродова дочка! – выругалась от души. – Ах ты ж Огнея клятая, штоб тобе бялого свету не видать!

Сестрица-лихорадка пламенным кнутом билась внутри солдата, жалила рёбра, сжигала его кости в кострах так, что аж пот выступал на лбу бедолаги. Но не в ней одной дело – Акулина, подавляя брезгливость, откинула одеяло и тут же прикрыла нос рукой, чтобы не вдыхать порченого воздуха.

За занавеску сунулись старостины детишки полюбоваться – и сразу отскочили и согнулись в припадке тошноты. Шикать на них не пришлось: сам Бог покарал за излишнее любопытство. И правильно! Нечего смотреть на мужское естество, по которому стрелками расползается чёрная гниль, сжирает человека заживо, вынуждая метаться между болью и болью, пламенем злой лихоманки и клыками.

Не-ет, тут славно поработали! На смерть губительную и страшную порчу делали, ворожили то ли с кладбищенской землёй, то ли на самом кладбище, живую душу к мертвякам привязывая.

«Прасковья! Не померла ж, карга старая!» – смачно помянула её Акулина, понимая, что придётся и в путь собираться, и в дом стучаться с дарами и угрозами, а там как пойдёт.

А пока завернула бедолагу в одеяло, задёрнула занавеску и принялась ополаскивать руки святой водой с зёрнами полыни. Мало ли что – вдруг ей самой перепала доля лиха.

— Ну што, баб Кылыно? – подал голос Панас.

— Мяту и полыну давайте, влывайте в горло спозаранку, днём и когда солнце к матушке-земле припадаеть. Мене через день ждить, вернуся.

И склонилась перед красным углом, умоляя Бога и Святого Духа прийти, спасти несчастного от страшной участи или хотя бы облегчить муки. Мало того, что служивый, так ещё и хвороба эта проклятущая!

«У-у, Прасковья, за што ж ты так его прокляла?» – раздумывала Акулина на обратном пути.

Бывало и так, что солдатки сами просили, чтоб мужик не вернулся, бывало иначе, только смерть в бою, в пути от ножа или пули – то одно дело, а муки – совсем другое. Не станет человек без тёмного умысла к подобному прибегать. Акулину порой просили обиженные девки порчу навести, плакали из-за перебитого сердца или обиды, но то не от большого ума. Вёсен-то им было немного, оттого и не понимали, как страшно всякое проклятье.

Портить она не умела – зато заговор на удачу, на встречу с другим хлопцем всегда шептала над девкой, а сама мятный отвар в руки совала, чтоб сердце успокоилось, тело обмякло, нутро, бушевавшее от ярости, затихло. Прасковья… Ай, да что о ней! Чего взять с ведьмы, что собственный глаз бесам продала, лишь бы на мир мёртвых глядеть, дедам в очи посматривать и язык нечисти понимать. И Килина-старуха всё туда же, всё с мракобесьем возилась да мнила, будто умнее прочих. А гордыня, она ведь грех! Недаром возгордившиеся падали глубже некуда, проваливались на самое дно мира и лежали там, раздавленные и полные отчаяния.