Книга Терновий путь, страница 29 – Диана Чайковская

Пока молодое летнее солнце подползало вверх, расправляя лучи, они миновали путь и оказались в Красном Гаю. Такие же хаты, такая же церквушка сбоку, только купол на ней не золотится так ярко, да и крыша покосилась. Оно и понятно: Прасковья постаралась! Где ведьма живёт, там нет ладу и праведной веры. Люд на полях угрюмее, колосья тоньше, оплетни истыканы оберегами из лент, колючек и битых горшков.

Иван оставил Акулину у криницы, а сам поехал к шинку куркульскому. Вот ведь расплодились, а! И всё-то им нипочём – ни ведьмы, ни земля проклятая и высушенная ворожбой, ни тропки, что не пускают без подношения и слов верных.

Потянулась Акулина, треща костями, поохала, чувствуя, ломоту в ногах, втянула воздух, пропахший хворобами, порчами и заговорёнными травами, сжала в руках гостинцы и побрела к окраине – за дома добрых и несчастных людей, за огороды и сады, полные вишен, яблонь и груш. Сладко они пахли, ярко они блестели – аж манили к себе, пытаясь с пути свести, грешок на душу повесить. Украсть-то легко, а вот платить потом дорого выйдет, хоть за яблоко, хоть за вишенку.

Мазанка у Прасковьи была на зависть многим. Здоровенная, с сенями, отдельной спальней и толстыми расписными окнами – синие узоры на белом, а белые на синем. Стой да любуйся, пока очи не выпадут! И крыша сверху из толстой рыжей соломы – и где только такую сыскала? Наверняка черти притащили, забрав у добрых людей. И зачем одной бабе столько хозяйства? Всё равно ведь на тот свет не утащишь! Духов нечистых, что ли, у себя поселила?

Встала Акулина у оплетня, уловила зорким глазом натыканные иголки – проклятье всякому, кто решит войти без спросу и дозволения. Вздохнула, ещё раз помянула треклятую ведьму недобрым словом и, набрав воздуха в грудь, заголосила:

— Прасковушко-суседко! Приймы гостю с пути дальнего! С гостынцем, со словом добрым!

Подуло холодным ветром. А через миг сгустился он, прицепился к подолу чёрным маревом и, словно обжёгшись об обережное шитьё, тут же отцепился и принялся витать по округе, не зная, куда деться. Из-за спины повеяло мертвецами и кладбищем, будто оно и впрямь встало да само явилось перед мазанкой. Акулина не оборачивалась и не пугалась – стояла уверенно, твёрдо, зная: проверяет её старая, испытывает, думает, не хватит духу остаться.

Раздался вой нечистой силы, да такой, что уши чуть не заложило, но и его не стоило бояться – то так, не угроза, а отголосок её, какой по лесам порой бродит и чужаков отпугивает.

Наконец всё затихло и дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла Прасковья, седая-седая, с белёсой повязкой на одном глазу. На широких плечах её змеился чёрно-зелёный платок. Наверняка заговорённый, только не на защиту, а на проклятье какое-то.

— Ну раз с гостынцем и словом, то заходи-и, – она усмехнулась. – Поглядым, што там за гостынець.

Хата у Прасковьи была незавидная, хоть и большая. В одних сенях с потолка свисали птичьи головы, а под лавкой скреблось что-то, явно не домовой. Тот посапывал за печкой, выбеленной и украшенной травами, разноцветными каменьями, лоскутками ткани. В красном углу горели свечи, а иконы – иконы ли? – были завешены чёрным полотнищем.

Прасковья – даром что стара, сил хоть отбавляй – подскочила к печи, достала оттуда миску с какой-то похлёбкой, в которой плавали листья крапивы, поставила на стол, прямиком перед Акулиной и сказала: