Книга Терновий путь, страница 22 – Диана Чайковская

Акулина молча наблюдала за стенаниями и тихо ела пирог, пока Ганна не сменила плач на гнев и не выгнала прочь. Раньше она бы, может, и бросилась утешать, говорить, что сладится ещё, только где тут ладу дать-то, когда в доме слабоумие поселилось, горем питаясь? И никакими травами его не прогонишь.

— Я ему жону выбрала, такую славную! А он на другой хотел, а та – тоща, што осина. Разве ж таких беруть? Вся деревня хохотала б! А Маричка послушна, работяща, только спыть долго та по подполу ходыть, пока я не вижу. Так говорю, Маричко? – Ганна открыла лицо, и глаза её сделались такими колючими, такими крысиными, что Акулина убрала пирог в сторону. – Где ты, клятая?! – вот и оно, сменилась печаль гневом.

Закипела Ганна, завертела головой, ища невестку. Та подняла голову и ответила:

— Тут я, тут!

— От, – сразу успокоилась Ганна, – тут! А должна быть – в поле! Кто жито жать буде?! Кто скотыну покормыть? Всё на меня хочешь положить? У могилу меня свести, штоб самой в хате остаться! Знаю я тебе, знаю я всех вас! Сами козами скачете, а в голове – всё про зло, про смерть, про порчи, штоб старших раньше осени к дидам отправыть! Хочешь быть на хозяйстве сама, а?!

— Перестань, – сурово бросила Акулина.

Зазвенел её голос кованым железом, заставил Ганну замереть и прийти в себя. А там, за бабьим гневом, снова слёзы и причитания о том, каким нерадивым оказался Тарас. Не забыла Ганна и мужа упомянуть, того самого, что оставил её одну и ушёл в солдаты, да там и пропал.

— Говорыв, мол, буду за царя стоять, а где той цар! Где он, а?! – заходилась она в плаче. – То разве цар меня с того свету тащил, когда я Тараса рожала? Где он, пока я тут, тружуся, забыв про всё! Никто обо мне не думав!

За такие слова можно было попасть на далёкую каторгу. Акулина слышала что-то об этом от заезжих и проезжих, но сама не представляла, что оно и где. Говорили только, будто место там страшное и люди мучались в нём, как в аду, а то и похуже. Правда, в их Терновке жандармы бывали редко – Акулина их видела всего раз, когда ещё бабка Килина жива была. Они тогда уводили прежнего старосту под руки и жаловались, что в Терновку даже на лучших лошадях не проехать – все дороги петляют, прячутся, а тёмный лес обступает отовсюду, не давая ни зги увидеть.

Акулина тогда подивилась – и только много позже поняла: не пускают чужаков со злыми помыслами в деревню. Хотя… Тех же куркулей, что к родне своей ехали, пустили. И повозки к ним приезжают. Наверное, Лесовик уже за своих стал принимать, а может, задобрили его чем-то.

Но про царя всё одно лучше не говорить плохо, а то кто его знает. Много ли сил Панасу надо, чтоб грамоту бумажную с посыльным в город отправить? А Ганну-то и не жалко будет – уж больно много крови соседям попортила.

— Про царя молчи, – тихо сказала Акулина. – Не надо таких разговоров.

— А то што?! – Ганна расправила плечи. – Што, баб Кылыно, пысать навчилась? Ну давай! Скажи, што Ганна Голота одна осталась, без мужа, што всё цар с куркулями у ней отобрал: и мужа, и сына! Давай, раз душа недорога!

— Дура, – изрекла Акулина.

И встала из-за стола, перекрестившись. Маричка дёрнулась, хотела было приблизиться, но замерла под гневным взглядом Ганны. Ай, да что тут сделаешь! Раз баба сама беду в дом приглашает отужинать, стало быть, такова её доля. Может, Ганне на том свете лучше будет, спокойнее, а Маричке без Ганны – полегче.