Книга Терновий путь, страница 20 – Диана Чайковская

Акулина встала с краю, бросила взгляд на свечной свет, что сочился из-под окошка, и поняла: случится лихо, если Ганна продолжит упорствовать. Оно ведь как бывает: чтоб люд поднялся да с воем на кого-то кинулся, много огня не надо, а Ганну и без того звали полоумной.

— Тихо вы! Божа людина всё ж, – Акулина попыталась приструнить их. – Пускай Мыхайло пойдёть.

Сколько ей проклятьями и порчами ни грози, всё одно не откроет. Не понимает глупая баба, до чего такое упрямство доводит. Потому пришлось попу Михайлу стучать в двери, долго-долго, уже и часть люда успела плюнуть и разойтись по делам, и солнышко ясное солому позолотой покрыло. Наконец открыла, только не Ганна, а Маричка, а через миг выпрыгнула сама за порог перепуганной птахой, поцеловала поповский крест и сказала:

— Плохо с ней, ой, плохо. От света Божего оторвалася, думаеть, што Тарас живой и в шинку засыделся.

— То бесы! – удивлённо ахнул поп Михайло.

Акулина хмыкнула, не зная, вмешиваться или нет. Чутьё подсказывало: не бесы то и не прочая нечисть, а обыкновенное материнское горе, столь великое, что свело с ума, головушку от мира оторвало, потому-то и думает Ганна, будто Тарас жив, а иных слов не принимает. Много ль надо бабе, чтоб с горя помешаться на чём-то? Ай, меньше, чем думает люд!

— Травамы прогоным, – нашлась, наконец, она.

Травы-то никогда не помешают, напротив – помогут утопца от дома отогнать, а там, глядишь, и уляжется в могилку. Зря, что ли, мужики старались и копали поглубже?

— Никого она не пустыть, – покачала головой Маричка. – Вы, баб Кылыно, мне травы дайте, я положу рядом, штоб нечиста сыла ушла.

Акулина молча просунула ей охапку. Поп Михайло перекрестился и хотел пойти следом за Маричкой, как вдруг из хаты раздалось гулкое:

— Маричко! Маричко! Где ты, скотина?! Уж если в церкву пошла чи по травы, все косы повырываю!

Загудела толпа, только потише, вспомнив о чертях, что вели себя так же, да о том, какой же гадкий у Ганны нрав. Маричка, не будь дура, засунула травы за пазуху и сразу растворилась в недрах хаты. Вот тебе и разговоры!

— Што делать-то, баб Кылыно? – уже и староста их, Панас Деревянко, хватался за голову. – Тарас-то ходыть, покою всей деревне нету.

— То же, што и раньше, – проворчала Акулина. – Што, утопца давно не выдилы? Походыть-походыть, а потом его сон сморыть. А вы огню больше, огню! Штоб горило и днём, и в ночи!

— А Ганна? – с сомнением спросил Панас.

— А што Ганна? – она насупила брови. – Бог с ней! Тьфу!

И заковыляла прочь, ощутив прилив усталости и злости. Как же припекает порой! Возишься-возишься, непримиримое помирить пытаешься, а тебя в ответ руганью обсыпают! А сна – ни в одном глазу, хоть посреди поля ложись, только кто ж за житом уследит, кто землю вскормит, чтоб разродилась получше.

Повздыхав, Акулина села посреди родного двора, осмотрела ноющие колени и сама не заметила, как провалилась в дрёму. Ай, тяжело всё-таки хозяйство одной тащить и в поле бегать.

* * *

Церковный звон созывал на вечернюю службу. Люд стекался туда быстро-быстро, желая просить Божьего заступничества от разгулявшейся нечисти. Акулина тоже пошла. Давно пора помолиться по-людски и вспомнить, что Богоматерь всё же стоит над чертями, над всеми тварями, что бродят по земле неузнанные, неприкаянные, ждут суда великого.