Книга Терновий путь, страница 15 – Диана Чайковская

Катерина протёрла красные очи – ещё бы, сколько плакала, сколько выла, аж за душу брало! – и позволила Богдану приобнять себя под молчаливое одобрение Дарьи. Оставшись одна, Ковалиха тут же заслала сватов и велела сыну не сильно обижать невесту, хотя бы до поры до времени.

«Без Грица сыльно не выйде», – мрачно подумала Акулина и прикусила язык, чтоб не сказать лишнего.

Ещё бы: Дарью и без того еле успокоили, убедив, что местью дело не решить. Долго она пробыла в церкви, целую ночь отстояла, а поутру вышла бледная, что смерть, – и ни слова про мавок больше не говорила. Наверное, успокоившись, поняла: неспроста они Грица забрали – а может, похоронила горе внутри себя, запрятала на дно скрыни, накрыла рубахами, красными отрезами, поясами, да там и оставила.

Поп Михайло, обвенчав молодых, с тоской посмотрел на выложенное перед ним мясо, вспомнил про пост, перекрестился и осторожно, оглядываясь по сторонам, принялся есть. Акулина усмехнулась: вот ведь диво! Разве ж пост – то про Бога? То так, чтоб воля людская крепчала. Впрочем, она тоже ела немного, чтоб совсем не ослабеть – лишь квас пила и заговоры нашёптывала, отталкивая от Катерины лихо:

— Как жито колосыться, как трава росте, как маки у поле налываються соком, так и ты цвяты, а кто к тебе со злом йде, зло говорыть, той пропаде, што ветер, што птахы по осени, и не будеть его!

Катерина кивала, её глаза светились благодарностью. Сказать она пока ничего не могла, как всякая девка, что мечется между мирами. Придётся молчать до тех пор, пока молодые вместе не лягут и девка женой не станет, сняв венок из весенних трав и ягод.

За неё Акулине было спокойно. Гриц Коваль сгинул, мавки больше не ходили по деревне, только у перелеска выли, собак пугая. Ничего больше не угрожало, разве что Дарья могла головой ослабеть, ну да то не беда, а лишь тень её.

«То не беда, – повторяла Акулина, когда перед глазами вставал мёртвый Гриц с раздувшимся лицом, кровоточащими боками и рваными ранами, – его покаралы как надо».

Первое время он приходил к ней во снах, лязгал кованым железом, говорил, что собственными руками сделает для неё чугунный чан, в котором она будет кипеть целую вечность. Поначалу Акулина пугалась, потом перестала, пусть, мол, раз суждено.

Закатный свет брызнул на солому крыш, на невесту, на огромный поповский крест. Может, то Бог, а может, само солнце вышло сказать: «Живите, пока дышется! Плекайте каждый вздох, а то после будеть позно». Завели девки тягучую песню о прошедшей весне и наставшем лете, о том, как цвела калина, как выходила замуж девка за славного хлопца под причитания матери и строгий взгляд отца, как брали её в чужую семью, лишая воли.

«Дуры, – подумала Акулина. – Только страх нагоняють».

А вслух сказала:

— Не бойся, Катря, то слухы и обряды. Богдан – хлопец славный, работящий. Не крепак, не наймит, та девок не обижаеть.

Катерина кивнула и потупилась. Ай, да что ей рассказывать! Сама всё вскорости узнает да поймёт: не так уж то и страшно, когда рядом гарный хлопец и в меру строгая свекруха.

— Она не появыться, – добавила едва слышно, желая утешить хоть немного.

А потом увидела её за оплетнем, разодетую в рубаху с червонным шитьём. То ли к свадьбе принарядилась, то ли в долгий путь собиралась (а ведь пора уже!). Улыбнувшись легонько, Ксанка кивнула Акулине и полетела через речку, и не понять – то ли к пушистым облакам, то ли обратно в лес – попрощаться с сестричками и лесовичками.