Книга Сторона теней, страница 133 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Тёмные, почти синие тучи разверзлись над селом прямиком в Дедову пятницу. Благо, ни один добрый человек не выходил на улицу – все сидели по домам, готовили ужин и дочищали углы. И правильно. Нечего зазря выглядывать за порог, особенно когда за околицей завывают упыри, протяжно так, тоскливо. Видать, тоже хотят поужинать, да не могут.

Марва мельком перекрестилась и прикрыла створки. В разогретой печи допекался хлеб. Почти готова была и пшеничная кутья с маковыми зёрнышками. Кашу же Марва сварила заранее. Оставались блины и овсяный кисель. Ровно пять угощений, чтоб никого не обидеть и не навлечь беду.

Едва стало темнеть и тусклое закатное зарево пробежалось по крышам, Назар наказал:

— Накрывай. Пора.

Марва кивнула и, отвернувшись, тихо-тихо произнесла:

— Хосподы Боже, отводь ему очи, чтоб не виделы, не запоминалы, не примечалы.

И повторила ещё дважды, чтоб уж наверняка. Спасибо Настьке-знахарке, научила! Оно полезно ведь, когда нужно поворожить в хозяйстве или к перелеску с дарами отойти, да так, чтоб соседи не увидели и не разнесли слух. Назар-то у неё строгий, чуть что – сразу хмурится и кулаком по столу стучит.

Постелила Марва чистую скатерть, а поверх – миски, глечик с овсяным киселём. Разложила кутью, разогретую кашу, румяные, смазанные маслом блины, хрустящий хлеб. И ложки – каждому по одной. И, убедившись, что Назар не глядит, поставила на край ещё одну мисочку, быстро-быстро положила в неё каши и села молча, будто ничего и не случилось.

— Святые дяды, идить до нас, хлеб-соль кушоть, – величественно произнёс Назар. – Садись, дед Андрийко, садись и ты, баб Мелашко, садись матушко моя, Акулина родная, садись, отче Мыхайло. Угощайтысь-наедайтысь.

— И Ярко, дочко, заходь до нас, садысь сбоку, кушой с намы, – шёпотом добавила Марва, чуть ли не трясясь от страха.

Глянула она на Назара, а тот будто и не услышал. Вот и правильно, нечего ему знать. А Ярка пусть приходит, пусть ест вместе с ними. Кровь от крови всё же, ветвь рода, хоть и оборванная.

С грохотом распахнулись оконные створки, заскрипели половицы, каркнула ворона у оплетня. Повеяло могильным холодом, стылой землёй, пахнуло гнилью. Дети стали было морщиться, но Марва бросила на них суровый взгляд, мол, не дело это – дедов пугаться. Сами на их месте будем.

Наконец принялись есть, медленно, будто бы нехотя. В иные времена всё сметали с мисок, но теперь нельзя дедов обидеть. Надо с ними посидеть подольше. Слышала Марва, как шепчется родня Назара, как косится на неё свекруха, что померла две весны назад. Недобро косится, видать, до сих пор не простила, что он их с Яркой в дом привёл. Не молодую девку уже – вдову с приплодом. Даром что по хозяйству хлопотала без нареканий.

Он ведь, Назар-то, пожалел их, взял так, не спросив ни про приданое, ни про мужа, которого упыри загрызли. А тогдашняя свекруха, узнав о том, выставила их с Яркой вон – и иди куда хочешь, хоть к родителям в соседнее село вертайся, хоть у церквушки стой, хоть в батраки нанимайся. Тут-то и Назар сыскался: приехал с искалеченной ногой, отвоевав своё за царя, и, не посмотрев толком, сразу в церковь повёл.

Злобой сочилась Акулина. Клацала зубами, скрипела, что дотянуться с того света не могла, да и придраться-то не к чему. Встретили её в родной хате как должно. Оттого жадно вдыхала пар, шедший от еды, и ходила вокруг стола. Скрипели половицы ещё громче, пролетел над столом стылый, колючий ветер, унёс с собой тепло, а принёс почти зимний холод, пробирающий до косточек. Всю душу, поганец, пытался вывернуть наизнанку.