Книга Сторона теней, страница 123 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Ничего, скоро не придётся ездить по большакам да околицам, в стужу лютую и зной бескрайний, думала Маришка, не придётся расстилать по прилавкам ткани, ибо будут у нас жемчуг и злато, шёлк и парча, и всё, что матушка во сне углядела.

Взблеснул огонь свечи, дрогнули тени на стенах. Маришка подняла глаза и закаменела: сгустилась тьма у печи, и вышел из неё ладный молодец в белой рубахе и льняных штанах.

Был он почти её лет, улыбался весело, румянец горел на его щеках, а цыганская серьга в ухе звенела при каждом движении. Да только чёрные тени свивались у ног его, а глаза горели жёлтыми угольками.

Маришка шагнула назад, а домовой головой покачал.

— Отступись, девка. Нечего тебе в лес идти, добычей волчьей становиться. Посиди лучше со мной, расскажи, чем люди простые живут – я-то даже за ворота выйти не могу.

Не хотелось Маришке кланяться тому, кто мать её удушил, да только за непослушание могла её постигнуть та же участь.

А потому склонилась она перед домовым.

— Не серчай, батюшка, не признала тебя сразу.

Губы юноши дрогнули, сложились в улыбку. Не то повеселили его слова Маришки, не то напускная почтительность её.

— А ты думала, предстану перед тобой старцем, как перед отцом твоим?

И вмиг стоял перед Маришкой низкий старичок с большим носом и окладистой бородой; он поболтал лаптями, да и перекинулся обратно.

— Но зачем? – спросил он, поворачиваясь к Маришке; серьга звякнула и зазолотилась, согретая светом свечи. – Всяко девке приятнее смотреть на пригожего юношу, или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. – Маришка выпрямилась, улыбнулась медово, хотя и пугали ее глаза вороватые, лихая улыбка да железные когти, которые вросли в память со дня смерти матушки. – Значит, ты и отцу являлся?

— Являлся, и не раз. Отец твой – хозяин радушный, собеседник приятный, и всегда привозит мне подарки из чужих земель.

Посуровел доможил, взглянул остро на Маришку.

— Потому и пришёл к тебе. Жаль мне отца твоего, а тебя не жаль. Но коли ты в лесу заплутаешь, и ему будет худо.

— Не заплутаю, я сызмальства в том лесу росла. – Маришка поглядела в глаза домовому. – А что до жалости… думал ли ты об отце, когда удушил матушку?

Домовой наклонился, взглянул тяжко, и взблеснули глаза его золотым гневом, заострились, потемнели черты лица. Трудно было Маришке стоять перед ним и взгляда не отводить, и казалось ей: тотчас обернётся гость не то полозом юрким, не то чудищем мохнатым.

Наконец усмешка тронула губы юноши, ясно зазвенел его смех.

— Не люблю, когда развешивают чертогон под потолком и оплетают амулеты чужими заговорами. Твоя мать не приняла здешние обычаи и оскорбила меня, и за то я наказал ее. Одначе над ней и так уж стояла лихорадка, глазами незрячими глядела, жилы тянула. И отец твой знал о том.

Взглянул опять доможил на Маришку – мороз подрал по коже. Улыбнулся скучающе – сгустились по углам тени.

— Полно, некогда мне с тобой тут лясы точить, ещё зерно сушить да скотину кормить. Пойдёшь в лес – закружит тебя нечисть, и будешь плясать с ними, покуда ноги не отнимутся и дух не отлетит. А коли сыщешь хозяина болота, так встретишь смерть свою в трясине, и багульник прорастёт сквозь твоё сердце.

Кивнула Маришка – истаял в тенях домовой. Протяжно скрипнула дверь, упала и погасла свеча, а на дворе зазвенел собачий лай.