Книга Сторона теней, страница 121 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

После Маришка приходила, желая снять избу для святочных посиделок. Её Агафья сдавала аж за пять рублей – небывалая цена, но за меньше она не уступила бы и пяди, а торговаться с упрямой старухой никто не хотел. Маришка бранилась, да старая хрычовка глядела насмешливо, злобно:

«Зачем, Марьюшка, жилишься? Оно, может, и дешевле сыщете, да только кто ж вам из наших избу-то свою сдаст для чертовых посиделок? Солдаток и вдов у нас не сыскать, придётся в соседнюю деревню плестись, да и там не точно что-то найдётся».

И теперь старуха смотрела на Маришку с привычной ехидцей, и та сказала резко:

— Помощь твоя нужна.

Агафья хмыкнула.

— Какая же помощь нужна от меня первой красавице деревни? Чай, не понравилась купцу своему? Али с девками такого наворожили, что теперь сто лет разгребать?

Маришка голову опустила, скрывая румянец на щеках и недобрый огонь в глазах. Понадеялась, что зоркая, несмотря на кривизну, старуха ничего не заметит. Но, выпрямившись, увидела злую усмешку Агафьи.

— Зачем голову клонишь? Думаешь, не знаю тебя? Ты ни перед Богом, ни перед чёртом не склонишься, не то что передо мной.

— Как и ты, – не осталась в долгу Маришка. – Думаешь, не слышу деревенские слухи? Про гордость дьявольскую, про глаз твой дурной?

Ничего не ответила Агафья – лишь вспыхнул здоровый глаз её.

— Так поможешь? В этот раз не буду жилиться, – и Маришка сняла запястье серебряное, привезённое отцом из дальних странствий. Шибко любила Маришка эту безделушку, схоронила её, даже когда пришлось раздать иные украшения после смерти матушки. Да делать нечего – протянула старухе.

Агафья пожевала губами, взвесила запястье в руке, взглянула оценивающе.

— Немного, конечно, но знаю: нечего больше с тебя взять. Пойдёт.

И добавила ворчливо:

— И неча передо мной хвостом мести: чай, я не молодчик, не растеряю разум от золотых кос и белой кожи.

И пошла в дом, а Маришка за нею.

Дом старухи Агафьи был полон дурманящего запаха трав, висевших под потолком: зверобой даровал защиту, иван-да-марья обещала любовь до гроба, бузина спасала от кашля и лихорадки. Маришка прошла через длинные сени, взглянула на печь по левую руку – ухват стоял, прислонённый к стене, в котелке на багряном огне тихо шкворчало.

— Рассказывай, – велела старуха, а Маришка села на лавку и поведала: про купца неверного, разлучницу и вещие сны.

Долго молчала Агафья. Затем крякнула и головой покачала.

— Да, бедовая ты девка. Мать твоя, упокой Господь её душу, тоже ведьмовством промышляла, да только добром это не кончилось.

— Не потому ли, что ты не сумела болезнь её в землю зарыть?

Старуха губы поджала, а взгляда не отвела.

— И-и-и, милая! Разве ж можно отогнать смерть от постели в час, когда на роду умереть написано?

— Может, и нельзя. Да только ты, хрычовка старая, разве думала об этом, когда брала у отца мешок серебрушек?

Помнила Маришка тяжёлый запах лилий – матушка любила лилии, и отец принёс их, сплёл венок со зверобоем и ягодами рябины и протянул матушке, а она улыбнулась, и румянец вспыхнул на её щеках, будто вновь танцевала она на моравской площади, и солнце плясало в её волосах. Помнила Маришка спину отца, согнутую горем, и Агафью, пришёптывающую над матушкой, и блеск серебра.

— А ты думала, легко бороться за того, кто должен к Господу отойти? – Та, казалось, не озлилась от слов Маришки, только побледнела, и помстилось вдруг, что старуха бродит по земле с рождения мира, и всё не дойдёт никак до могилы. – Легко отгонять смерть от постели, коли лихорадка знобит и мучает, кости ломит и жилы тянет? Иной раз повезёт, и отойдёт старуха с клюкой, а вдругорядь не вытянешь. Мать твою тянула-тянула, да осерчал, видать, на неё Господь.