Книга Сторона теней, страница 111 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

— Да ты не бойся, – подал голосок и тот, что стоял дальше. Отделился от берёзы, двинулся вслед за братом. – Мы тебя пугать не хотим. Мы тебя проучить хотим. Чтоб где зря не шаталась, на глаза нам не попадалась.

Ближний поднял палку. Пусть и не занёс для удара, а лишь грубо ткнул в плечо, Аксютка ощутила, как предательски обмякли колени, как заледенело, куда уж той мокрой пятке в онучах, сердце. Доселе колотилось, а тут замерло.

— А то куда не пойдёшь, везде ты. Рожа твоя белёсая, смотреть противно. Тьфу!

Сплюнул на ближайшую кочку, застыл плевок улиточной слизью.

Осмелев от резкого движения братца, второй тоже бросился вперёд и, застыв в шаге от девочки, занёс палку. Мельком успев заглянуть в его очи, обычно сероватые, а сейчас налившиеся чернотой, то ли от злобы, то ли от небесной блёклости, Акстютка увидела мелькнувшую на мгновение нерешительность.

Удар метил в плечо, но Акстюка перехватила палку. Та упала между пальцами, полоснула сучками, порвала нежную кожу. Девичий вскрик, а за ним сдавленный всхлип. Аксютка плотно сжала губы, чтобы боле ни звука не сорвалось. Прижала к груди окровавленную ручку. Споро закапало алое, густое со сжатого кулачка. Потревожило коричневатую рясковую ложбину. Упало на раздавленную брусничную ягодку, смешалось кровавое с кровавым.

Девочка подняла взор, пристально посмотрела на обоих своих мучителей. Они даже улыбались одинаково: ухмылка скосила уголок губы влево, в подглазьях разлилась синяя мгла.

— Тю, что толку-то орать? Хоть оборись, не услышат. И мать твоя настырная не прибежит к тебе, на это уж можешь не надеяться. Тут только ты да мы.

Но едва мальчик закончил говорить, как отшатнулся и упал вбок, под хлипкий ствол берёзки. Его брат кинулся было ему на подмогу, да чуть не налетел на кого-то высокого, жилистого. Того, кто встал рядом с ним, откинув мальца.

Синеватая рука схватила его за плечо. Дёрнувшись, мальчик всхлипнул и зашатался. Крик застыл в его гортани, но там и затих, превратившись в бульканье. Он попытался вырваться, дёрнулся, но сверху надавили, резко пригвоздив к мягкой земле.

Осоловело глядя перед собой, мальчик медленно перевёл взор на своё плечо. Тёмная морщинистая рука, испачканная землёй и чем-то багряным, постепенно сдавливала его кость. Вот-вот треснет, что сухой сук. Словно в забытьи мальчик поднял голову и не сдержал крика.

Это лицо казалось и знакомым, и нет. Черты его обострились, усохли, но нижняя часть лика выглядела рыхлой. И из неё сочилось что-то багряно-коричневое. Белёсые очи с точками зрачков глядели без злобы, но от взгляда хотелось провалиться под мшистый ковёр, под сеть корней, под земляные воды. Во ад, если он там, в земном чреве. Лишь бы не видеть этих тонких, что игольное ушко, зраков. Не ощущать на себе этот взгляд.

От обветшалой, потемневшей от земли и времени рубахи шёл странный запах. Были в нём и подвальная затхлость, и листвяная горечь, и водяная хладность. И сладковатая нитка тлена, совсем как от яблочек-падалиц. Как то самое пятно на спине Аксютки.

Вдохнув этот запах полной грудью, малец задёргался, затрепетал под каменной рукой. Жёсткой, тяжёлой, ни на пядь не сдвинуться.

Покойник зарычал, из уст потекло тёмно-багряное, окрасило губы.

— Ооооооаааа… – протянуло податливое эхо, заголосило, разнесло рык над рябью топи.