Книга Сторона теней, страница 110 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Аксютка почти привыкла к темноте. Летом в чащобу у края болота проникали солнечные лучики, наливалась трясина светящейся зеленью. Пронизывали золотистые пряди густую толщу болотного царства, отбрасывала трясина, такая кроткая и неглубокая на первый взгляд, яркие блики на стволы тщедушных деревьев. Казалось Аксютке, будто в какое заколдованное место приходишь. Но осенней порой болото теряло всю волшбу, пялилось коричневатым оком в тёмные небесные проплешины. Лишь редкие бусины брусники украшали выцветший сероватый мох, их ещё попробуй собери в этой тьме.

Шаги за спиной осмелели. Позади уже не крались, а шли, что по главной сельской улице солнечным деньком. Не таясь. Затихли смешки, растаял заговорщический шепоток. Оттого стукало тревожно под рубахой Аксюткино сердце, отдавало в виске молотьбой. Так и тянуло обернуться испуганно, по-заячьи, драпануть вперёд, не разбирая дороги. Хоть трясина там впереди, хоть кочковатое размякшее бездорожье, да лишь бы подальше от двух внимательных пар глаз, что так и сверлили Аксюткино темя. От размеренного, такого слышимого дыхания. Не её сбивчивого, напуганного. Будто не знала, позволено ли ей вдыхать этот стылый воздух, пропахший стоячей водой и палой листвой.

Вот и брусника стала рясной, каплями устилала рыхлый берег. На таком бережку лучше бы не задерживаться. Разве что опереться на него ладонью, пока тянешься к ягоде, но погружаются пальцы в ледяную коричневатую воду, чавкает алчный ил, когда отнимаешь ладошку у болотной гущи. Кузовок подальше отставить надо: если опрокинешь, так ягоды в той гуще уже не соберёшь. Да и за кузовком бы не лезть в неё, так с ним там и останешься.

Девочка застыла на кромке болота, где под ногами ещё ощущалась твёрдая почва. Вроде бы вот она, ягода. За ней пришла. А наклониться к ней боязно. Чуяла она: застыли преследователи, выжидают. Навострила уши, авось, если бросят чем, так успеет она уклониться, чтобы не оступиться в топкую ряску. Но слышала лишь перестук сердца. Лист осиновый, сорвавшись с ветки, с тихим плеском опустился на коричневую воду. В иное время и не заметила бы того болотного вздоха, а тут попробуй не услышь в тишине такой.

Вкрадчивый голосок, даже будто нежный, распорол эту тишину:

— А чего бруснику не собираешь? За ней же пришла.

Девочка медленно обернулась. Взор подняла не сразу: очень боялась, что увидят преследователи в нём страх. Но и без того читался он в наклоне её головы, изломе хрупкой фигурки, что будто хотела припасть к ненадёжной, хлипкой тверди, слиться с мшистым ковром.

— Да ты собирай, собирай. Не зря же в такую даль пришла.

Аксютка невольно, казалось, кто толкнул под рёбра, пошатнулась, угодив ногой в болотную ложбинку. Ощутила, как тревожно разлился влажный холод по онучам, обхватил пятку склизкими пальцами.

Тот, что стоял справа, говорил с ней, двинулся к трясине. Заледенев телом, девочка собрала всю свою волю, чтобы не сделать шаг назад. В очередную ледяную ложбинку, раздавив лапотком алую брусничную слёзку.

Только сейчас она увидела в их руках палки. И у того, кто шёл к ней, и у того, кто стоял, прислонившись к умирающей тонкой берёзке, опрометчиво выросшей у самой топи. Сучковатые палки, валежник. Тёмные, пропитавшиеся влагой. Делится тонкая, чуть подгнившая кора этой тьмой, пачкает пальцы.