Книга Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура, страница 112 – Коллектив авторов, Наталья В. Александрова, Д. А. Комиссаров

В целом ряде стихотворений Кабир, не вводя дополнительных приемов, воспроизводит стиль лирической исповеди, усвоенный последователями кришнаитского бхакти, – исповеди души бхакта о ее любовном томлении и страданиях в разлуке с возлюбленным богом. Помимо изначально принятых отождествлений (душа – влюбленная женщина, бог – возлюбленный), язык символов в этой поэзии, как правило, не играет значительной роли и заменяется существенно другим кодом – языком поэтических формул, передающих эмоциональные состояния бхакта. Сам формульный характер этого стиля и многократная повторяемость формул в падах разных авторов свидетельствуют о тесной связи произведений такого рода с фольклором и, возможно, о прямом заимствовании фольклорных образцов. Примером такого стиля в собрании пад Кабира может служить следующее стихотворение:

Формулы, из которых почти полностью составлено это стихотворение, и им подобные в изобилии встречаются в бхаджанах поэтов-кришнаитов, хотя примеры их использования в авторской поэзии фиксируются только с начала XVI в. Сочетания в текстах таких формул (в данном случае под формулами понимаются формульные словосочетания и целые высказывания) и их объем могут быть самыми разными, им свойственна также значительная лексическая вариативность. Тем не менее в кришнаитской поэзии они неоднократно встречаются в дословно той же форме, что и в сочинениях Кабира, – ср. в падах Миры Баи: Syāma bina duḥkha pāvā̃, sajaṇī – «без Шьямы в печали [я], подруга!» [Mīrā̃bāī-padāvalī…, 2008, pd 155]; mai jaṇa terā pantha nihārū̃ – «любимый, я гляжу на твою дорогу» [Ibid., pd 94]; pāṇī pīra ṇā jāṇaī, mīna talaphi tajyā deha – «[когда] рыба, страдая, погибает, не знает ее боли вода» [Ibid., pd 104]; Ramaiyā bina nī̃da na āvai – «без Рамы сон [ко мне] не идет» [Ibid., pd 74]; Mīrā̃ dāsī darasaṇa pyāsī – «жаждущая свидеться Мира-раба» [Ibid., pd 84]; Mīrā̃ vyakula virāhinī, aba vilama ṇā kījyau jī – «разлученная Мира печалится, не медли же теперь!» [Ibid., pd 95]; Mīrā̃ dāsī rāvalī, apaṇī kara jāṇī jī – «Мира – твоя раба, [ее] своей признай!» [Ibid., pd 139]; darasana mhā̃ne dījo jī – «подай мне свиданье!» [Ibid., pd 110] и т.п. Те же формулы, хотя и в меньшем количестве, можно видеть в стихах Сурдаса: jyõ jalahīna mīna tana talaphata, tyõhi tapata brajavālahi – «как страдает тело рыбы без воды, так же изнывают все жители Браджа» [Sūrdās…, 2007, pd 293]; nisi na nī̃da āvai, dina na bhojana bhāvai, maga jovata bhaī dṛṣṭi jhā̃varī – «ночью сон не идет [в глаза], днем яства не по нраву, пока смотрела на путь, затуманился взгляд» [Ibid., pd 369] и пр.

Следует заметить, что заимствование данного стиля в поэзии Кабира никак не может объясняться влиянием доктрины кришнаитского бхакти на его воззрения. Полемизируя с бхактами-кришнаитами, Кабир не только критикует их за приверженность внешней атрибутике и обрядам, но и по существу отвергает путь преданности «земному» богу, доступному восприятию, как чисто мирской, внешний по отношению к истинной природе божества [Dvivedi Hazārīprasād, 2010, p. 100–102]. Многие пады и сакхи этого проповедника содержат недвусмысленные серьезные разъяснения сути «заблуждений» последователей сагуна-бхакти и даже иронические выпады в их адрес: «Тот Канха, что флейту твою стащил, где [нынче] пасет коров?» [Lekhak, 2007, pd 170]^[492]. В таких проповедях Кабир ясно противопоставляет «иллюзорной», явленной миру форме божества недоступный обыденному восприятию («бескачественный»), пронизывающий собою все мироздание абсолют: «Господин раба Кабира таков, что Хари – [лишь] его бхакт» [Ibid., pd 48]^[493].