Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 89 – Федерико Финшельстейн

Антисемитизм и радикальный Другой

Расизм был критическим компонентом лагерей. Заключенный Серхио Старик вспоминает, что одного задержанного «били больше, и они говорили ему, что это потому, что он темнокожий… и кричали ему „черный говнюк“».

Аргумент, что если бы родители знали правду, они бы метафорически умерли, маскирует тот факт, что если родители действительно умрут, непосредственность травмы исчезнет, чего преступник хочет избежать. В то время как для семьи жертвы выяснение места захоронения их исчезнувшего родственника было важным шагом к проработке травмы, для преступника исчезновение жертвы должно было означать постоянную травму, и, следовательно, репрессор отождествлял нахождение родителями могилы ребенка со смертью родителя. Сообщение на самом деле влечет за собой проекцию желания убийцы. Не родитель жертвы, а скорее преступник был бы унижен, если бы место захоронения ребенка было раскрыто. В идеологической формации преступников тайна исчезновения должна быть наследием, которое сохраняет память об истреблении живой, и преступники должны проецировать исчезновение на родственников жертв. То, что для убийц является победой над смертью, которую необходимо повторять снова и снова, для родственников является открытой раной, которую убийцы не хотят залечивать.

В 1981 году Хако Тимерман написал о своем опыте в системе аргентинских концентрационных лагерей. Тимерман был незаконно похищен аргентинскими военными в 1977 году и впоследствии подвергнут пыткам в трех тайных лагерях и содержался в двух тюрьмах. После интенсивного международного давления в 1979 году аргентинская диктатура лишила Тимермана аргентинского гражданства и депортировала его в Израиль. Тимерман подчеркивает центральность антисемитизма в аргентинской диктатуре.

Аргентина не пережила геноцид в классическом смысле, но опыт аргентинских евреев в концентрационных лагерях имел геноцидные измерения. За пределами лагерей аргентинские евреи не были мишенью из-за своей еврейской принадлежности, но внутри лагерей ситуация изменилась. Главная причина этого государственного антисемитизма внутри лагерей коренилась в аргентинских традициях фашистской идеологии. Тимерман первым сделал явным это центральное измерение диктаторского антисемитизма. Его записи о своем опыте впервые появились в The New Yorker, и американские либеральные интеллектуалы и газеты его широко поддержали. Для экспертов американских правых Тимерман был «безответственным и нечестным». Для американского консервативного эксперта Ирвинга Кристола: «хотя антисемитизм может быть широко распространен в определенных сегментах аргентинского общества, правительство делало и делает все возможное, чтобы сделать его неэффективным». Кристол заключил: «Евреи в Аргентине сегодня живут не намного более нервной или тревожной жизнью, чем неевреи». Он заявил, что «господин Тимерман и его левые соратники» критиковали республиканскую администрацию, которая пыталась подвигнуть аргентинскую диктатуру «к большей либерализации».

Бывший государственный секретарь Генри Киссинджер полагал: «Нет сомнений, что в Аргентине существует много антисемитских тенденций, но не в нацистском смысле». Для Киссинджера отсутствие нацистского измерения в аргентинском антисемитизме каким-то образом преуменьшало значение утверждения Тимермана о центральности антисемитизма в Аргентине. Аргентинский правозащитник, прогрессивный католический мыслитель Эмилио Миньоне находился в Нью-Йорке во время этого скандала и просто заявил, что «Тимерман сказал полную правду». Миньоне объяснил, что «всем политическим заключенным или диссидентам трудно, когда их арестовывают, но евреи страдают больше, чем другие. Они получают самые жестокие избиения, самые грубые пытки, самые подлые оскорбления. Важно то, что Тимерман заговорил; это лучшая политика перед лицом репрессивного режима».