Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 92 – Федерико Финшельстейн

Идентификация преступников с жертвами была частью более широкого жертвенного представления, которое было развито в частности националистической идеологией, а в целом – фашизмом и нацизмом. Количество жертв является источником гордости, а их пытки – возможностью для чувств искупления и регенерации. Для преступников метод оправдан тем фактом, что только избранная группа может «выдержать» это без срыва. То есть немногие могут принять логические последствия идеологического мандата.

В 1943 году Генрих Гиммлер, глава СС, сослался на эту идеологическую ситуацию перед избранной группой офицеров СС в своей знаменитой секретной речи в Познани: «Я имею в виду здесь эвакуацию евреев, истребление еврейского народа. Это одна из тех вещей, которые легко сказать: „Еврейский народ будет истреблен“». Гиммлер подчеркнул разницу между дискурсами виктимизации и фактическим опытом радикальной виктимизации других. Для него последнее было привилегией только избранных. Ссылаясь на первую группу идеологических преступников, он сказал: «Из всех тех, кто так говорит, ни один не видел, как это происходит, ни один не должен был пройти через это. Большинство из вас знают, каково это – видеть 100 трупов бок о бок, или 500, или 1000. Выдержать это и, за исключением случаев человеческой слабости, остаться приличными – это сделало нас жесткими».

«Приличие» было ключевым элементом нацистского видения геноцида, который считался этичным постольку, поскольку подчинялся нормам, установленным самой идеологией. Гиммлер заключил: «Это неписаная и никогда не написанная страница славы в нашей истории, ибо мы знаем, как трудно нам было бы, если бы сегодня, под бомбежками и трудностями и лишениями войны, у нас все еще были евреи в каждом городе как тайные саботажники, агитаторы и подстрекатели. Если бы евреи все еще находились в теле германской нации, мы, вероятно, уже сейчас достигли бы стадии 1916–17 годов».

В этой радикальной версии фашизма идея геноцида была задумана как способ предотвратить национальную катастрофу и оправдывалась защитой родины от ее тайного врага. В Аргентине уверенность в масштабах катастрофы, вызванной врагом, ощущалась на всех уровнях командования. Убийцы разделяли идею о том, что их резня была вехой в истории родины. Генерал Кристино Николаидес заявил: «Мы являемся свидетелями важнейшей главы в истории Аргентины». Аналогично, бригадный генерал Агости говорил о военной версии истории, нуждающейся в постоянном восстановлении: «народы без памяти обречены постоянно совершать одни и те же ошибки». Для Николаидеса и Агости и многих других их собственное историческое значение как действующих лиц в недавних событиях казалось очевидным.

С точки зрения националистической идеологии, Аргентина была местом тысячелетней борьбы между коммунизмом и христианством. Привилегированная группа была не просто свидетелем глобальной борьбы против «международной подрывной деятельности», а архитектором ее практики. Несколько лет спустя в интервью, данном Марии Сеоане и Висенте Мулейро, сам генерал Видела вспоминал, что только немногие избранные могли постичь и принять то, что общество в целом не могло. Видела объяснил существование систематического плана истребления. Правда об исчезновениях была исключительной собственностью группы, которая не могла ни объяснить ее, ни ответить на вопросы о том, что происходит. Все, что они могли сделать, это «выдержать это»: «Нет, открытые убийства были невозможны. Возьмем какое-нибудь число, скажем, пять тысяч. Аргентинское общество не выдержало бы стольких расстрелов: вчера двое в Буэнос-Айресе, сегодня шесть в Кордове, завтра четверо в Росарио, и так до пяти тысяч. Не было другого способа сделать это. Мы все согласились с этим».