Онлайн книга «Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине»
|
Как и в предыдущих воплощениях «христианизированного фашизма», близость между Богом и его военной нацией всячески подчеркивалась. Рядовые солдаты репрессий разделяли это сакральное чувство, которое лежало в основе аргентинской переформулировки фашистской идеологии, задуманной в 1930-х и 1940-х годах. Кажется, что палачи доказывали свою верность Кресту и Мечу, выкрикивая во время похищений: «За Бога и Родину!» Во время одного из похищений преступники написали на стенах дома жертвы: «Да здравствует Христос Царь!» и «Христос спасает». Идея националистов о том, что они являются посланниками Бога на земле, постоянно повторялась в лагерях. Они заставляли заключенную Нору Ядаролу, например, повторять пятьсот раз следующую фразу из националистической литургии: «Да здравствуют Видела, Массера и Агости! Бог, Родина и Дом!» Обязательное повторение этого националистического принципа жертвой представляло не клерикально-фашистскую идеологию, а ее актуализацию. Это было высшее осуществление наследия фашистской идеи в Аргентине. Смерть и идеология Националистические теории диктатуры отнюдь не были оригинальными. Многолетние аргументы постоянно повторялись. Крест и Меч продолжали артикулировать идею нации. Однако истребительная практика приобрела новые значения, расширив свою идеологию и превратившись в идеологическое постулирование. Средство стало целью. Короче говоря, практика стала центральным элементом теории диктатуры. Массовые пытки, насилие и смерть были источниками национальной идеологической регенерации. Если сравнивать нацистские практики тотального истребления с практиками диктатуры, количественные и даже «качественные» различия более значительны, чем сходства. Тем не менее, в отличие от других тоталитарных режимов, аргентинские военные и нацисты были очарованы секретностью и использовали язык истребления, богатый эвфемизмами. Это было не случайным совпадением, а продуктом избранного сродства. Среди самых уникальных аргентинских практик истребления было воровство детей, которое, по-видимому, не имело места в европейских фашистских режимах. Nunca Más описывает это так: «Репрессоры, которые захватывали детей исчезнувших из их домов и у матерей во время родов, определяли судьбу этих созданий так же холодно, как если бы распоряжались военной добычей». Идея военной добычи позволила военным сделать еще один шаг в «исчезновении». Если жертва теряет свою идентичность через унизительные и дегуманизирующие пытки, эта ситуация кульминирует в высшей жертве идентичности, представленной в смерти через исчезновение. Для Виделы ирреальность исчезнувших гарантировала, что военные будут владеть судьбой заключенных даже после смерти: «Исчезнувшие именно таковы, исчезнувшие. Они ни живы, ни мертвы; они исчезнувшие». Дети, рожденные в плену, также в определенном смысле исчезнувшие, поскольку они не знают и, следовательно, продолжают воплощать кражу биологической идентичности своих мертвых родителей. Кража идентичности детей исчезнувших обеспечивает искаженную память о военных лагерях, память, соответствующую тому, как военные хотели бы, чтобы их представляли. Дети как военная добыча представляют собой попытку военных игнорировать прошлое, связанное с утраченной идентичностью родителей; они обеспечивают преступникам идеологическую победу в сфере памяти на поколения. |