Онлайн книга «Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине»
|
После 1955 года многие националисты открыто выразили то, что многие думали, но не осмеливались высказать: Перон и его идеи сделали наследие Революции 1943 года слишком радикально популистским или даже хуже. Как заявил отец Мейнвьелье в 1956 году: «Революция 1943 года была присвоена демагогом, который захватил и исказил флаги, поднятые поколением с 1930 по 1943 год». Еще более явно аргентинский фашист Марсело Санчес Сорондо писал в своих мемуарах: «Перон вытеснил нас как агентов политики, но он также был наследником значительной части идеологического капитала, который мы разработали: он был, по сути, тем, кто воспользовался посланием национализма». После падения Перона в 1955 году поддержка перонизма со стороны националистов ослабла. Были даже те, кто полностью отвергал перонистские годы. Например, в брошюре 1955 года Хордан Бруно Гента осудил перонизм как коммунистический и повторил свое клерикально-фашистское мышление межвоенного периода. «Только католическая и военная политика может контролировать масонский и коммунистический распад Родины». Гента, как и многие другие, хотел вернуться к симбиозу церкви, армии и фашизма, который перонистский популизм структурно изменил. Однако для большинства аргентинских фашистов было бесполезно игнорировать глубокие перемены, созданные Пероном, Эвитой и их движением. В итоге, в свои ранние годы, с 1943 по 1945 год, многие националисты видели в перонизме именно то, чего хотели все националисты: сильное антилиберальное движение с сильным военным лидером и поразительной новой чертой, а именно базой из рабочего класса. С 1946 по 1955 год многие из них стали опасаться идиосинкразий разновидности популизма Перона. Но теперь, когда перонистский режим ушел, партийные конфигурации двух непримиримых Аргентин, которые Перон помог сформировать, предоставили некоторым националистам новую политическую возможность. Для большинства националистов идея о том, что настоящий перонизм развратил аргентинскую католическую фашистскую теорию, не означала, что наследие перонизма или его властные базы следует отрицать. Многие националисты поддерживали перонизм с фашистским уклоном, но без Перона, и тем самым предвосхитили то, что позже станет левой практикой присоединения к перонизму, чтобы сдвинуть его влево. Эта стратегия, в конечном счете названная энтризмом, использовалась правыми раньше, чем левыми. Не случайно лидеры перонистского партизанского движения разделяли фашистское и антисемитское прошлое. С этой позиции они «вошли» в перонизм. И снова змеиное яйцо было спрятано в руководстве монтонерос, которое в значительной степени научилось бинарной политике в ультраправой, антисемитской и военизированной организации – Такуаре. Такуара Такуара представляла собой молодой национализм в период после перонистского режима. Ее теоретическая основа коренилась в националистической идее Креста и Меча, взятой у Мейнвьелье и из исторического примера аргентинского фашизма межвоенного периода. Ее практика основывалась на идее борьбы на уничтожение с внутренним врагом, предателем родины. Джо Бакстер, который позже станет одним из руководителей Революционной армии народа, был одним из основателей Такуары. Тот факт, что Такуара была политической колыбелью будущих партизанских лидеров, помогает объяснить их последующий милитаризм, который так отличался от изначально левой идеологии большинства ее последователей. Их идея иерархической борьбы революционных солдат за новый порядок придавала насилию центральную роль в политике. Также коренилась в прошлых идеологиях насилия идея избранной элиты, которая мессиански верит в свой воинский тип лидерства. Это не значит, что интеллектуальные истоки аргентинской «Грязной войны» представляют генеалогию с «двумя демонами», а только одну: идеологическое наследие аргентинского фашизма. Как указал аргентинский ученый Уго Веццетти, согласно этому милитаристскому видению, политика – это единый конфликт только с одним возможным решением: священной войной на уничтожение. |