Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 50 – Федерико Финшельстейн

Отождествляя критиков своей «легитимной» диктатуры с иностранными и империалистическими силами – на плакатах по всему Буэнос-Айресу задавался вопрос «Браден или Перон», то есть посол США в Аргентине или Перон, – лидер просто повторял классические аргументы аргентинского фашистского национализма и фашизма в целом. Все они разделяли взгляд на врага как на союз капитализма и коммунизма, как на воображаемую амальгаму того и другого против страны. Или, как заявил Перон перед президентскими выборами 1946 года: «Те, кто проголосует 24-го числа за формулу олигархическо-коммунистического сговора, должны знать, что этим актом они отдают свой голос господину Брадену». Идея антинационального союза коммунизма и иностранного капитала лишала всякой возможной аргентинскости оппозицию Перону и военной диктатуре. Они были просто продажными предателями нации. Перон повторял националистический дискурс, но делал это от лица государства и с популистской социальной практикой, которая легитимизировала его и в конечном итоге привела его к победе на выборах. Фактически эта идея врага станет торговой маркой аргентинского популизма.

Как и фашизм Муссолини и других аргентинских националистов, перонизм вдохновлялся антибуржуазной логикой, которая была прежде всего риторической, в то же время явно партийной и имплицитно жестокой и мессианской. Перон утверждал, что его социальная политика и политика военной диктатуры 1943 года будет иметь феноменальные исторические пропорции, «как великолепный мост от эволюции от господства буржуазии к господству масс». В этот период успешной попытки популяризировать военную диктатуру он утверждал в 1945 году: «Все буржуазные предрассудки умерли, и в мире родилась новая эра». Эва Перон олицетворяла эту антибуржуазную логику в максимальной степени.

Безусловно, сложное наследие Эвы и Хуана Перона включает создание женского отделения перонистской партии и предоставление женщинам избирательного права. Но особенно в мышлении и практике Эвы Перон антибуржуазный дискурс смешивался с антиимпериализмом правых, патриархальным видением гендерных отношений, обостренным мачизмом и новым пониманием национальной идентичности, пришедшим из межвоенного периода. Одомашнивание официальной религии играло здесь центральную роль. Перон воспринимался как богоподобная фигура. Временами он представлял себя своего рода викарием Господа или, как он выразился в 1953 году, Бог позволил ему творить свои дела, и он всегда начинал с «проповеди». Здесь, как и в других местах мысли Перона, божественное представляло подтверждение его собственной сакральной субъектности. Или, как он также сказал с ироничным преуменьшением, вещи совершались не только потому, что «Бог велик и милосерден. Мы также помогаем Богу в этих делах». Перон работал в тандеме с Богом. Традиционная религия просто сливалась с перонистской вселенной. Как заявила Эва Перон, объявляя о наступлении перонистского Рождества в 1946 году: «Я пришла из народа, как и генерал Перон, и я восхищена тем, что прибыла на это Рождество с добрым пан дульсе Перона и сидрой Перона, во все дома, которые Перон восстановил до их христианских высот».

Перон также представлял идеал аргентинской маскулинности. Он установил четкие границы между женщинами и мужчинами и предупреждал о «беспорядочных половых связях» и неспособности установить правильные гендерные различия. Он подчеркивал главную гражданскую обязанность женщин как матерей, чья задача – воспитывать мужчин. Националист-перонист Оскар Иваниссевич заявил: «Перонист – это человек определенного пола, который восхищается красотой всеми своими чувствами». Идея перонистской красоты определялась традиционным и барочным взглядом на культуру, который жадно ассимилировал народные элементы и временами трансформировал их. Иваниссевич был ответственен за превращение перонизма в политическую религию, которая сочетала этику абсолюта, отраженную в слове лидера, с консервативными и часто националистическими эстетическими ценностями. Этот националист, ставший перонистом, поклонник Уго Васта и защитник беглых нацистов, также был автором «Марша труда», чьи слова отражали аргентинский социальный национализм и смешивали запоздалый протопопулизм итальянской социальной республики Муссолини с Крестом первого. «Марш» гласил: