Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 24 – Федерико Финшельстейн

Этот аргентинский акцент на католической природе их фашизма не повлиял на распространение международного понимания фашизма. Фактически они верили, что фашизм был универсальной идеологией с отличительными локальными адаптациями. Таким образом, националисты часто подчеркивали, что фашизм имеет разные названия в разных странах. В Италии, где он впервые достиг власти, он назывался итальянским фашизмом, в Германии – нацизмом, а в Аргентине – национализмом. В отличие от европейских случаев, они также считали сакральное отличие аргентинского варианта существенной чертой своего движения, которая ставила их выше более профанных измерений политического. Их идеология была не только радикальной формой политической религии, но и экстремальной фашистской политической теологией.

Как и их европейские аналоги, этот латиноамериканский вариант фашистской идеологии не был структурирован в виде рациональных программ, учебников или академических определений. В Аргентине фашизм также коренился в аффекте: «Национализм – это не политическая партия, и он не должен ею быть; это больше, чем идеология, это эмоция». Согласно журналу Alianza, именно это преодоление разума и его замена интуитивными силами чувственного мира делали национализм радикальной силой в аргентинской политике: «Будучи экстремистским, он говорит об определенной вере поверх чисто интеллектуального убеждения, о пыле и пафосе, которые превосходят пределы холодного разума, о страстной воле открыть новые горизонты для Родины, спасая ее вечную идентичность. Следовательно, нет сомнений, что национализм экстремистский и прославляет себя таким». Энрике Осес в своей книге «Средства и цели национализма» повторил эту идею национализма как «коллективного чувства», «духовного состояния» и «движения душ. Это идеальная конвергенция в кинжале аргентинских устремлений».

Хотя аргентинские фашисты представляли это коллективное согласие душ и умов как естественную эманацию аргентинского духа, они также думали, что эта «идеальная конвергенция» имеет международные политические последствия. Она была частью глобального движения фашистских воинов, сражающихся против демократии и коммунизма. Все они разделяли избирательное сродство, коренящееся в их соответствующих крови и почве. В этом отношении аргентинские националисты видели цели и идеи своего конкретного движения как применимые к случаям по всему миру.

Националисты были хорошо информированы об универсальных измерениях фашизма. Многие, включая известных националистов, таких как Мануэль Фреско, Матиас Санчес Сорондо и Хуан Карлос Гойенече, путешествовали в Европу, чтобы увидеть Муссолини и других фашистских лидеров. Их встречи подтвердили актуальность их идеологического поиска. Например, в частном интервью в 1943 году Дуче пообещал Гойенече и его аргентинским фашистским союзникам, что «Аргентинской республике придется играть жизненно важную роль в будущем мировом порядке».

Подтверждение лидером фашистов главного идеологического партнерства с аргентинцами вновь подтвердило первостепенную веру в аргентинский фашизм: существование трансатлантического фашизма как ясной и настоящей опасности для латиноамериканского либерализма. Для Муссолини Аргентина была лидером нового порядка в Южной Америке, и он ясно дал понять, что Италия будет сильным союзником на мировой арене. Он выразил Гойенече свою поддержку кампании нейтрализма – которая на самом деле была попыткой аргентинских фашистов поддержать Ось, осложняя попытки американской полусферы представить единый латиноамериканский фронт против фашистских держав – которую возглавляли националисты и аргентинская армия. Более того, в ключевой уступке, которая должна была укрепить отношения, он объявил, что «Италия признает суверенитет Аргентины над Фолклендскими/Мальвинскими островами». Многие итальянские фашисты также посещали Аргентину в те годы, а нацисты и фашисты вносили деньги в аргентинский фашизм, тайно субсидируя фашистскую прессу и другие виды деятельности.