Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 87 – Марван Баргути

Да, мой любимый, свет моих очей, Кассам… Я сидел в камере с 15 заключёнными, представителями всех существовавших тогда палестинских организаций. Так случилось, что я был представителем и голосом заключённых во время той голодовки. Нас лишили любых посещений. Я был озабочен, потому что был арестован, а твоя мама беременна тобой, и до родов оставалось меньше месяца… Мы отправили адвокату, дорогому покойному г-ну Абу Шафа, записку, и он сообщил мне, что ты увидел свет ранним утром того дня, третьего октября. Мои чувства мгновенно изменились. Тяжесть и тревога, что копились неделями, вдруг рассеялись, уступив место бурной, всепоглощающей радости, которая заставила мое сердце биться так громко, будто оно хотело вырваться из груди и умчаться к тебе. Эта радость была горькой и сладкой одновременно, ведь я понимал, что разделяю этот великий миг лишь в мыслях, но даже мысль о тебе, о твоём первом крике, о тепле твоей кожи в руках твоей матери наполнила мою камеру светом. В тот день я дал тебе обещание, шёпотом, про себя, – обещание бороться еще упорнее, чтобы мир, в который ты пришёл, стал для тебя справедливее.

Поэтому я прошу у тебя прощения, мой любимый, свет моих очей, за то, что не смог быть первым, кого увидели твои глаза после рождения. И это не из-за пренебрежения, халатности или занятости личными делами, коммерцией, работой или службой. Это потому, что я был на пути исполнения долга, долга перед тобой, перед твоей матерью, перед нашей землёй, долга, который требует иногда таких жертв, цена которым – отсутствие в самые важные мгновения жизни. Я надеюсь, что когда-нибудь ты поймёшь, что моё присутствие в тюрьме в день твоего рождения было иной формой борьбы за твоё право на будущее, свободное от решёток и унижений.

Мой любимый Кассам… Ты родился после двух лет и трёх месяцев нашего с твоей матерью брака; наша свадьба была 12.01.1987, а ты родился 03.10.1989. Возможно, обстоятельства не позволяли мне рассказать тебе историю моей жизни с твоей матерью, моей любимой женой Фадвой, спутницей пути и партнёром по жизни. Ты знаешь, что мы жили в любви и взаимном уважении, но за этой простой фразой скрываются годы ожидания, тревог и безмерной тоски, которую скрашивали лишь редкие свидания под присмотром охранников и письма, которые шли неделями. И наше семейное, социальное и экономическое положение тоже было непростым. Мы строили наш дом не из камня и цемента, а из веры и терпения, кирпичик за кирпичиком, в промежутках между арестами и преследованиями.

Мы с братьями, отцом и матерью знали тяжёлую жизнь, знали лишения, бедность, голод и нужду, суровость жилья, одежды и еды, трудности с оплатой школьных сборов и формы. В этих условиях жили многие семьи нашего народа, и некоторые до сих пор страдают от большой бедности, голода и нужды. Положение семьи твоей матери было лучше по сравнению с нашим. Твой дедушка, Абу Шахир, отличался чувством собственного достоинства, стремлением к упорядоченной жизни, он долгое время был военным, пока не вышел на пенсию. У него был красивый дом, земля и возможности. Он был первым, кто отправил своих дочерей получать среднее, высшее и университетское образование в Рамаллахе и Аммане, неся очень большие расходы. Хотя его положение было приемлемым по сравнению с нашим, никто не мог бы его осудить, если бы он не отправлял дочерей учиться и не брал на себя большие расходы, ведь тогда образование для девочек в деревнях ограничивалось лишь начальной школой. Их учили всего 4 года, а потом дорога для большинства вела лишь к домашнему очагу и раннему замужеству. Он был одним из тех, кто настаивал на обучении как мальчиков, так и девочек, веря, что образованная девушка – это основа сильной семьи и, следовательно, сильного народа.