Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 86 – Марван Баргути

После этого дни тянулись долгие, суровые и трудные. Хотя мы и прекратили голодовку, достигнув некоторых целей… мне не удалось тебя увидеть ещё много месяцев. Я не смог обнять тебя, моего сына, моего любимого, ребенка, которого я ждал, чтобы увидеть, с нетерпением, граничащим с болью. Спустя несколько месяцев нас перевели из тюрьмы «Беэр-Шева» и вернули в тюрьму «Дженид» в Наблусе. И там меня ждал чудесный, хотя и горький сюрприз – мне сказали, что я смогу увидеть тебя через «сетку» во время свидания… Это было первое свидание, на которое привезли тебя, завернутого в белое одеяло, на руках у твоей матери. Я видел только твоё маленькое личико и крошечную ручку, которая сжимала палец матери. Ты спал. Я положил свою ладонь на холодное стекло, отделявшее меня от вас, и попытался представить тепло твоей кожи. Это было всё. Но и этого было достаточно, чтобы дать мне силы на многие годы впереди. И сейчас, когда мы оба за решёткой, эта память дает мне силы вновь. Ты – мое продолжение, мой самый горький и самый сладкий плод. И мы дождёмся свободы. Обязательно дождёмся.

И хотя от братьев в одиночных камерах не требовалось участвовать в голодовке, они присоединились к голодовке заключённых, несмотря на то, что были полностью отрезаны от них и от новостей о них в период изоляции и особенно в период голодовки. Их решение было актом солидарности, рождённым в тишине камер, глухой стук по стене, перестук азбукой Морзе, едва уловимый шёпот в коридоре во время прогулки – всё это складывалось в картину общего сопротивления. Они голодали, не зная точно, сколько человек присоединилось к протесту на воле, не зная его условий, но зная его суть – борьбу за человеческое достоинство. Их пост был разговором с самими собой, проверкой силы духа, и в этой тишине они чувствовали связь с товарищами, будто тонкая, невидимая нить проходила сквозь бетонные стены и сходилась в едином стремлении к свободе.

Палестинское движение узников стало образцом для движений заключённых во всем мире, благодаря высокому уровню внутренней организации, политического и национального сознания, культуры, национального и революционного морального поведения, не имеющего себе равных, несмотря на тяжёлые, суровые и горькие условия содержания. Оно показало, что даже в недрах тюремной системы можно выстроить параллельное общество, основанное на взаимопомощи, учёбе и непоколебимой вере в своё право на жизнь и землю. Заключённым удавалось передавать знамя из поколения в поколение, сохраняя национальную сущность этого знамени, его чистоту и революционность. Тюрьмы, которые оккупанты-захватчики хотели видеть местом, где сломлена воля борцов, бойцов и патриотов, где притупляется их национальный дух, и они превращаются в шеренги отчаяния, разочарования и морального разложения, – превратились в школы, из которых выпускались тысячи борцов, которые в этих тюрьмах-академиях прошли подготовку и получили много знаний, опыта и навыков борьбы. Заключённые через свои организации и структуры занимались политическим, культурным, литературным, военным и даже разведывательно-безопасностным обучением, а их опыт стал драгоценным достоянием палестинского национального движения. В камерах писались научные трактаты на клочках бумаги, изучались языки, велись диспуты по философии и истории, а старики передавали молодым не только тактику противостояния, но и песни, стихи, память о деревнях, которых те никогда не видели.