Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 85 – Марван Баргути

С днём рождения, дорогой Кассам! Пусть каждый год приносит тебе тысячу благ. Мы задуваем свечу на твоём великолепном торте в честь твоего двадцатилетия, да продлит Аллах твою жизнь, 3 октября 2005 года.

Мой любимый, я не знаю, как выразить то, что я чувствую… Я пишу это письмо в своем сердце, надеясь, что его эхо достигнет тебя в твоей камере, в твоей тюрьме. Лишь Аллах знает всю глубину моей боли, когда я думаю, что ты проводишь свой второй год рождения подряд за решёткой. Нет ничего тяжелее для человека, чем чувствовать, видеть или слышать, что его сын, его плоть и кровь, арестован и брошен в тюрьму. Особенно учитывая, что я тоже в тюрьме и знаю, что такое цепи, холод железа и взгляд надзирателя. Как же мне тяжело от мысли, что у тебя, мой мальчик, могут быть завязаны глаза, скованы руки и ноги… Особенно потому, что тебя арестовали в возрасте роз и цветов, когда ты должен был впитывать знания и строить мечты.

Дорогой Кассам, в тот день, в светлое утро твоего рождения, 3 октября 1989 года, после трёх часов ночи… Случилось так, что я чувствовал смешанную, невыразимую боль и печаль, потому что твоя мама рожала тебя, а я был в тюрьме, в полной изоляции. В тюрьме «Беэр-Шева», где я тогда находился вместе с группой из более чем 50 узников… Нас перевели туда из тюрьмы «Дженид» в Наблусе в начале сентября 1989 года.

Твоё рождение совпало не только с моим тюремным заключением, но и с нашим участием в исторической голодовке, которая длилась уже несколько недель… Голодовки и голодные забастовки палестинских заключённых в ключевые моменты были и остаются их единственным и последним ненасильственным оружием для защиты своих прав перед лицом палачей и для отстаивания своих требований, когда все другие каналы перекрыты.

Я одновременно ощущал горечь голодовки и пустых, жгущих желудков (мой вес упал до 47 кг), и с другой стороны, моё сердце переполняла дикая, неконтролируемая радость от вести о твоём рождении… С одной стороны, моё сердце пело, с другой – меня терзала жестокость голода и слабости… В тишине камеры я просил Аллаха, чтобы ты родился здоровым, крепким, чтобы я однажды смог увидеть тебя и накормить тебя не своим голодным молоком, а плодами свободной родины.

Все мои товарищи по тюрьме, без исключения, поздравляли меня с твоим рождением, стуча в стены, передавая обёртки от сигарет с написанными поздравлениями. У меня не было ничего, кроме щепотки соли и глотка воды, чтобы символически отпраздновать твоё великое рождение, которое совпало с месяцем октябрём, пробуждающим в нас чувства гордости и величия в годовщину Октябрьской войны 1973 года. Я принял поздравления от товарищей по голодовке и долго, в полубреду, думал о тебе. Какой будет Кассам? Какого цвета у него глаза и кожа? Какими будут его волосы, рост, его красота? Я представлял тебя миллиардами разных образов… Да будет воля Всевышнего Аллаха, чтобы ты был красивым, здоровым и мудрым… Клянусь, когда я узнал, что ты мальчик, я почувствовал то, что чувствуют все отцы при рождении своего первенца, но умноженное на боль разлуки. Это чувство, которое я пытался выразить словами и фразами, объяснить товарищам, но я не смог. Возможно, это чувство, которое нельзя ни выразить, ни объяснить, его можно только пережить. Как же я был счастлив в тот миг, как ощутил странную, болезненную радость… У меня не было такого чувства до твоего рождения. Как только я узнал, что ты – этот свет, что ты мой сын, мною овладело чувство огромной ответственности, гордости и радости и другие чувства, которые я не могу ни объяснить, ни выразить.