Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 78 – Марван Баргути

Помню, однажды мне всё же потребовалось сделать анализ крови из-за подозрения на анемию. Врач пришёл и попросил меня протянуть руку через маленькое окошко камеры, не заходя внутрь. Он наложил жгут на мою руку, которая торчала в коридор, как будто это была не часть тела, а какой-то предмет, и взял кровь. Я чувствовал себя объектом, лишённым целостности, словно моя рука существовала отдельно от меня в этот момент.

Я также долго страдал от сильной, непроходящей боли в горле и охриплости, хотя я не разговаривал днями и почти не использовал голос. Думаю, это было следствием месяцев непрерывных речей и выступлений на митингах, которые не прекращались с начала интифады, и постоянного использования громкого, напряжённого голоса. Казалось, голосовые связки, наконец, взбунтовались против перенапряжения. Многие товарищи настаивали на том, чтобы меня осмотрел специалист, и я попросил об этом в одиночной изоляции. Возможность посетить ларинголога я получил только после более чем трёх месяцев ожидания и многочисленных запросов.

В камере одиночного заключения заключённый оказывается в мире полной неизвестности, и у него возникает ужасное чувство, что никто не может до него добраться, что они могут делать с ним всё, что хотят, без чьего-либо ведома. Что никто не спрашивает о нём, и что его семья или организация не посылают ему адвоката, хотя с момента его ареста прошли недели, а иногда и месяцы – а на самом деле, именно тюремная администрация запрещает адвокату посещение. И все это направлено на то, чтобы сломить боевой дух заключённого, чтобы чувства гнева, возмущения и брошенности овладели им и заставили его сломаться, дать нужные показания или отказаться от своих убеждений.

В одиночной изоляции, конечно, нет физических допросов, и условия формально лучше, чем в период следствия, они более стабильны и предсказуемы, но у них свои, особые психологические тяготы. Одна из главных целей такой изоляции – разорвать все связи заключённого с семьёй, обществом, политической организацией и внешним миром в целом, сломать его психологически, повлиять на его разум и волю через лишение самых базовых человеческих взаимодействий. Правда в том, что любая, даже самая крошечная новость от родных и друзей, любой знак внимания извне невероятно радует заключённого и поддерживает его, как глоток воды в пустыне. Из моего опыта в этом отношении я, без сомнения, чувствую глубочайшую гордость и признательность каждому, кто встал на мою сторону, проявил солидарность со мной и выразил верность делу Палестины, её народу и справедливой борьбе.

После моего ареста проявилась широкая народная палестинская солидарность и, хоть и более сдержанная, официальная поддержка; а также арабская и международная солидарность друзей и поборников свободы и мира во всём мире. Это дало мне огромную моральную силу и укрепило мою стойкость и твердость моей позиции. Каждая новость о демонстрации, каждый фоторепортаж с акции, сидячая забастовка, митинг, семинар, пресс-релиз, заявление, интервью, стихотворение или статья, посвящённые мне или всем заключённым, усиливали во мне внутренний источник стойкости, устойчивости и неиссякаемой веры и делали меня сильнее перед лицом тюремщика. В этом контексте я с особой теплотой и гордостью отмечаю народную кампанию за моё освобождение, основанную моей семьей, друзьями и братьями по борьбе, которая позже была преобразована в официальный институт, работающий на всех уровнях, чтобы разоблачать израильскую репрессивную политику, особенно в отношении моего похищения и ареста, а также в отношении всех заключённых и задержанных в целом. Кампания провела множество мероприятий на палестинском уровне внутри и снаружи, а также на арабском и международном уровнях. Братья и сёстры в кампании организовали самую широкую и непрерывную сеть поддержки. Моя жена и спутница жизни, Фадва, сыграла в этом ключевую роль, став лицом и голосом этой кампании по всему миру.