Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 12 – Марван Баргути

Посредством этого метода следователи настойчиво утверждали, что у них есть десятки признаний от десятков активистов, и считали, что это самое важное, что у них есть в руках, и этого достаточно для моего осуждения по логике их законов и их несправедливых судов. Они строили карточный домик из выбитых показаний, надеясь, что его тень будет казаться мне неприступной крепостью. «Все уже сказали, – твердили они. – Все указали на тебя. Ты остался один. Зачем упорствовать?». Они хотели, чтобы я почувствовал себя покинутым, чтобы солидарность движения рассыпалась в моих глазах в прах. Но их логика была логикой рабовладельцев: они не понимали, что наша сила – не в индивидуальных признаниях или отрицаниях, а в коллективной вере. Даже если бы каждый из названных ими действительно произнёс моё имя под пытками, это не отменило бы правды нашего дела. Это лишь доказало бы чудовищность их методов.

Тюрьма Акко – одна из самых страшных тюрем мира, находится на оккупированных Израилем палестинских территориях.

Стоит отметить, что ещё до моего ареста они допрашивали десятки задержанных, принадлежащих к движению ФАТХ и активистов из других фракций, об их связи со мной. Здесь следователи пытались сфокусироваться на концепции, смысл которой в том, что лидер – это тот, кто берёт на себя ответственность и не прячется за рядовыми бойцами и солдатами. Они говорили, что «Менахем Бегин, когда был арестован британцами, заявил, что он – ответственный лидер сионистской организации Иргун, и взял на себя всю вину». В этом коварном и вводящем в заблуждение контексте следователи утверждали, что шейх-мученик Ахмед Ясин якобы сказал им: «Не допрашивайте никого и не бейте никого. Я беру на себя полную ответственность, я признаю всё». Они не переставали делать акцент на этом вопросе на протяжении большей части моего следствия. Их посыл был ясен: «Настоящий лидер признаётся. Если ты лидер – признавайся и бери вину на себя. Иначе ты трус, прячущийся за спинами своих людей». Это была изощрённая ловушка. Они хотели, чтобы я, движимый ложным чувством рыцарства или усталостью, взял на себя ответственность за всё, что они придумали, тем самым легитимизировав весь их фарс следствия и развязав себе руки для преследования других. Но я отказывался играть по их правилам. Моя ответственность как лидера заключалась не в том, чтобы признавать их ложные обвинения, а в том, чтобы оставаться стойким, сохранять ясность ума и не давать им ни малейшего повода для торжества. Признать их нарратив – значит предать тех самых бойцов, чьи имена они пытались осквернить.

Седьмое: агенты. После долгого периода допроса, когда я был в состоянии полного изнеможения и истощения из-за недосыпа, меня в первый раз ввели в камеру. Это была не комната для допросов, а крошечная, вонючая камера, но после бесконечных часов на стуле даже холодный бетонный пол казался ложем из роз. Менее чем через час дверь камеры открылась, и появился человек, которого грубо толкал охранник. Едва охранник снял с его глаз чёрную повязку, тот сразу протянул руку и, даже не разглядев меня как следует, горячо, примечательным образом поздоровался со мной. Его энтузиазм был неестественным, слишком нарочитым. Он представился как член ячейки, осуществившей операцию «Малон Парк» в городе Петах-Тиква в Израиле, заявив, что он завербовал шахида, и что его арест произошёл в Старом городе Наблуса, и что он из семьи аль-Фарес из деревни Таллуза. Он сыпал деталями, названиями улиц, именами – всё это должно было выглядеть достоверно. Но в его глазах, которые слишком быстро бегали по камере, отмечая каждый угол, не было той глубокой усталости, той внутренней тьмы, которая остаётся в человеке после настоящего допроса «Шабак». В них был азарт, лихорадочный блеск актёра, играющего свою главную роль.