Онлайн книга «1000 дней в одиночной камере»
|
Он умел хорошо, почти безошибочно разбираться в людях, но в целом предпочитал слепую лояльность, особенно тех, кто приносил ему новости или секреты, и любил окружать себя теми, кто безоговорочно соглашался с его точкой зрения, создавая вокруг себя эхо. Память вернула меня в тот тягостный момент в моей камере обратно в прошлое, и я почувствовал сжимающую сердце печаль и горечь не только из-за потери великого человека, бессмертного символа, борца, верующего и смелого человека, но и из-за ещё большей, экзистенциальной печали из-за ухода Арафата и его кончины именно в этих обстоятельствах, когда наш народ, разобщённый и измученный, как никогда нуждается в том, кто объединит его и продолжит вести к свободе и независимости. Правда, меня очень удивили и возмутили лицемерные дискуссии, которые велись на палестинском, арабском и международном уровнях вокруг мученической смерти Ясира Арафата, потому что и дальний, и ближний слышал, знал и понимал, что было принято решение израильским правительством с американского одобрения и поддержки и при позорном, официальном молчании некоторых арабских режимов, чтобы положить конец его роли, его жизни, его символу. Он верил в силу, понимал её железную ценность и важность, но также интуитивно знал пределы ее эффективности и то, что одной силой дух не сломить. Иерусалим был для него навязчивой идеей, мерилом и смыслом всего – и войны, и мира. Без него – поражение и историческая неудача, с его освобождением – великая, беспрецедентная победа. Государство было для него национальной необходимостью, но при непременном условии, что Иерусалим будет его вечной короной. Он верил в возможность мира и решение о двух государствах и пошёл на уступки, которых не делал никто до него, и, вероятно, никто не сделает после него ради достижения этого мира. Он признал Израиль на 78 % земель исторической Палестины и согласился на государство на оставшихся 22 % с дальнейшими, болезненными уступками, которые проявились на переговорах в Кэмп-Дэвиде и Табе в 2000 году и после, демонстрируя невероятную гибкость, но с горечью обнаружил, что правители оккупации не готовы к подлинному миру, обеспечивающему даже минимальные национальные права… Они хотели капитуляции. Он не планировал интифаду аль-Аксы заранее, не руководил ею в деталях и не создавал бригады мучеников Аль-Аксы. Он хотел, чтобы интифада служила… инструментом народного давления для достижения некоторых политических целей на переговорах… Он видел в ней возможность адаптироваться к условиям и требованиям момента, иногда принимая её как факт, иногда публично отстраняясь. Он был шокирован и глубоко ранен враждебной позицией новой американской администрации Буша по отношению к нему лично и пытался изменить её безрезультатно, после чего решил встать на сторону интифады и сопротивления, к некоторым формам и методам которого он, старый подпольщик, относился сдержанно. Он не стремился к глубокому, стратегическому соглашению с исламскими и другими национальными силами по единой программе и плану… Он не доверял некоторым из них до конца. Он, однако, верил в возможность поражения Ариэля Шарона, особенно во время его второй, жестокой осады Мукаты, и поэтому окончательно решил поддержать интифаду и сопротивление. На этом этапе он хорошо знал, что многие из его ближайшего окружения и ряд палестинских лидеров и официальных лиц втихомолку поддерживают его смещение… |