Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 106 – Марван Баргути

После массовой и беспрецедентной кампании арестов, проведённой оккупационным правительством после широкомасштабного вооружённого вторжения на территории Палестинской администрации в конце марта 2002 года, в результате которой были арестованы десятки тысяч граждан, тюрьмы вновь переполнились до критической точки: в начале интифады в них было всего 1200 заключённых, а менее чем за два года их число возросло до десяти тысяч. Одновременно с этим количественным натиском оккупационное правительство и тюремная служба начали интенсивную, методичную кампанию по лишению заключённых всех их предыдущих достижений и завоеваний. Этот преступный агрессивный натиск, который сионистское оккупационное правительство обрушило на наш народ с начала благословенной интифады аль-Аксы в 2000 году… Оккупационные власти и тюремное руководство попытались сломить бойцов интифады и её кадры среди заключённых, сломить их волю и боевой дух с помощью этого двойного натиска – извне и изнутри тюрем.

Оккупационное правительство, оправдывая свои действия, лживо утверждало, что заключённые продолжают организовывать из тюрем операции сопротивления, подстрекать и планировать акции. Одной из главных мишеней этой атаки стали сотовые телефоны – эти хрупкие нити, связывающие нас с внешним миром, с семьями, с борьбой. Их конфискация была попыткой вновь погрузить нас в информационный вакуум.

В условиях этой жестокой и непрекращающейся атаки, сопровождавшей общую агрессию против всего нашего народа, движение заключённых после долгих консультаций, диалога и тайных встреч решило, что наступил момент для решительного шага. Было решено начать открытую, неограниченную голодовку для защиты базового достоинства заключённых в знак протеста против унизительных обысков с раздеванием, плохой и часто испорченной еды, произвольного прекращения семейных посещений, а также для того, чтобы добиться элементарного права – возможности учиться в местных университетах через заочные программы и восстановить телефонную связь заключённых с семьями… Это были не политические требования, а требования к человеческим условиям существования.

…Оккупационное правительство и тюремная служба ответили не переговорами, а эскалацией насилия. Службы безопасности ежедневно проводили изнурительные допросы даже тех, кто уже был слаб от голода… Что касается меня в одиночной камере… я не был организатором или руководителем этой голодовки и не был её официальным представителем. Я был просто одним из многих, кто сказал «нет» своим молчаливым телом. Но одиночество делало мой протест особенно острым и неудобным для них.

В первые дни голодовки оккупационные власти, стремясь посеять раскол и дискредитировать саму идею сопротивления, пошли на гнусную провокацию. Они распространили мою старую фотографию, сделанную в камере во время еды за несколько дней до начала акции, показали её на израильских телеканалах и в газетах, и даже раздали эту фотографию заключённым в других тюрьмах. Целью этой грязной кампании было создать впечатление, что один из лидеров голодовки тайно ест, в то время как вы, простые заключённые, голодаете. Эта фотография была сделана постоянно установленной камерой наблюдения, направленной на камеру, ещё до начала голодовки, что легко можно было доказать. Но ложь, запущенная в массы, жила своей жизнью. Однако я продолжил голодовку, и ни на секунду не прекращал её, пока заключённые во всех тюрьмах не закончили свою голодовку тремя днями позже, добившись частичных уступок. Тюремная служба отказывалась официально считать меня голодающим, настаивая на том, чтобы приносить еду в камеру и оставлять ее у двери, как насмешку… Они также провели первичный медицинский осмотр только спустя более недели, полностью пренебрегая моим здоровьем во время голодовки, и не позволяли адвокату посещать меня в течение всех 42 дней голодовки… и в течение 91 дня после неё, держа меня в полной информационной блокаде.