Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 104 – Марван Баргути

Мой любимый Кассам… Я завещаю тебе, как отец и как товарищ по борьбе, выстраивать наилучшие, самые братские отношения с твоими братьями в тюрьме… Жизнь в тюрьме – это микромодель нашего общества, и в ней нужно уметь возвышаться над любыми мелкими трениями или напряжеённостью, которые неизбежно возникают между заключёнными в условиях стресса, и быть миротворцем, опорой для слабых, учеником у мудрых.

Мы добьёмся свободы и независимости со всей смелостью и доблестью, на которые только способен человек. Это и сделал наш народ, отдавший лучших своих сыновей и дочерей – мучеников, раненых и заключённых, – и проявивший беспрецедентную стойкость в сопротивлении, использовавший все без исключения формы борьбы, от дипломатии до камня.

Я верю, наш народ непременно победит; и первые, хоть и неполные, признаки этой победы уже забрезжили с вынужденным уходом оккупанта из сектора Газа в 2005 году… Несмотря на все последующие огромные жертвы, несмотря на бедность, нужду и голод, несмотря на угнетение, осаду, стены, изоляцию, убийства, казни и аресты, наш народ стойко держится на своей земле и способен достичь полной победы. Живые нации и народы не колеблясь приносят великие жертвы ради своей свободы, независимости и достоинства, ибо без этого жизнь не имеет ценности… Я говорю тебе, мой любимый, и всем сынам твоего поколения, которые зажгли и несут благословенную интифаду аль-Аксы: день полной свободы наступит, и исчезновение оккупации с нашей земли исторически неизбежно. Какие бы методы она ни применяла, как бы ни хитрила, какую бы мощь ни использовала, её место, как и место всех колонизаторов, – на свалке истории рядом с фашизмом, нацизмом, апартеидом и расизмом. И день, когда наш народ вместе со всей арабской нацией и всеми свободными, справедливыми людьми мира будет праздновать эту победу, не за горами. Мы должны верить и бороться.

Мой дорогой, любимый, мой близкий друг и мой сын, которого я люблю и обожаю больше жизни… Я очень скучаю по тебе каждый миг. Скучаю по твоим умным, вопрошающим глазам, твоему прекрасному, одухотворённому лицу, твоей сдержанной улыбке и твоему редкому, но такому дорогому смеху, который я, бывает, слышу издалека в тишине своей камеры, словно эхо. Я помню и лелею в сердце каждый, даже самый крошечный момент, проведённый с тобой, – это самые прекрасные, самые светлые мгновения моей жизни, ради которых стоит жить и бороться. То же самое нежное, щемящее чувство я питаю и к Рубе, к вашей матери… Дорогие мои… Мой разум, сердце и душа живут ежеминутно вашей безопасностью, вашим благополучием, вашими улыбками. Я вспоминаю наши шутки, игры в футбол во дворе, споры о книгах, семейные обсуждения и даже наши смешные голосования, чтобы решить, пойти в одно место или другое в выходной… веря в демократию даже в малом, чтобы научить вас этому… Эти воспоминания – мой источник силы. Они напоминают мне, за что мы боремся: не только за землю, но и за право на простую, нормальную, счастливую человеческую жизнь для вас и для всех детей Палестины. Держись, мой сын. Мы увидимся на свободе.

Открытая голодовка стала для нас не просто методом протеста, а высшим проявлением суверенитета, который оккупант не мог отнять – власти над собственным телом и жизнью. Мы остановились на использовании оружия открытой голодовки как средства выражения протеста против действий тюремной службы и оккупационных властей и их бесчеловечных условий жизни, условий, рассчитанных на то, чтобы стереть в нас человеческий облик. Но именно через добровольный отказ от пищи мы утверждали этот облик с новой силой. Заключённые вели десятки коллективных и частичных голодовок на протяжении последних четырёх десятилетий с момента израильской оккупации палестинских и арабских земель в 1967 году… и боролись различными способами, чтобы изменить условия жизни в тюрьмах, где жизнь была суровой и горькой, во многом напоминая фашистские концлагеря своим стремлением к дегуманизации… Заключённые подвергались системным оскорблениям, унижениям, лишениям, голоду, болезням и изощрённым методам психологического слома. Сменявшие друг друга правительства оккупации отказываются признавать заключённых военнопленными или пленниками национально-освободительного движения и борцами за свободу, и упорно отказываются применять к ним положения Женевских конвенций и международного гуманитарного права, оставляя нас в правовом вакууме, где произвол становится законом.