Книга Крымский перелом, страница 91 – Эдуард Тен

Утром, едва я успел встать, примчался Шувалов — счастливый и озабоченный одновременно. Мы сели завтракать в ресторане, но он не мог сдерживаться.

— Пётр Алексеевич, — начал он, едва мы уселись, — вы серьёзно говорили о моём назначении или это было сказано только для того, чтобы поднять мою значимость?

— И то, и другое, — спокойно ответил я, наливая себе чай. — Это пока не ясно, когда именно, я имею в виду сроки. Но то, что перевод будет, — однозначно. Служите, Александр Константинович, спокойно и усердно, а там будем посмотреть. — Я сделал глоток. — Кланяйтесь Алевтине Николаевне.

Шувалов встал, сделал шаг к двери, но потом обернулся.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич, — сказал он, и голос его дрогнул. — От всей души благодарю.

— Не стоит, Александр Константинович, — ответил я. — И вот ещё что. Получите от меня десять тысяч рублей. — Я достал из кармана конверт и протянул ему. — И не надо делать такое лицо. Это моя беспроцентная ссуда. Отдадите, когда сможете.

— А если я не смогу отдать вам? — спросил он растерянно.

— Значит, умрёте с грехом на душе, — усмехнулся я.

Шувалов посмотрел на меня долгим взглядом, затем покачал головой.

— Сколько знаю вас, Пётр Алексеевич, и никак не могу понять вас.

— Не ищите подвоха там, где его нет, — сказал я. — Идите, полковник. Радуйтесь жизни.

Он ещё раз поклонился и вышел, а я остался за столом, глядя на остывающий чай. Думал о том, что добрые дела, сделанные вовремя, приносят радость не только тем, кому они предназначены, но и тем, кто их делает.

Обратный путь в Петербург занял почти полтора месяца. В город я заехал пятнадцатого января. Не особенно разхолаживаясь, я поехал в Аничков дворец на встречу с цесаревичем.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество. — Приветствовал я цесаревича.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич. Присаживайся. Рассказывай подробно, что видел, что сделал, кого уволил? — усмехнулся Александр.

За последние годы в Александре произошли заметные перемены. Прошла юношеская порывистость и эмоциональность. В отличие от отца, он не был упрямым и своенравным. Более сдержанным и гибким. Допуск к государственным делам позволил ему понять всю ответственность, которую ему предстоит взвалить на себя. Он живо интересовался всеми делами, происходящими в империи, и самое главное, он стал понимать неизбежность войны. Мои долгие беседы с ним не прошли даром. Мне удалось внушить ему понимание извечного противостояния между Россией и цивилизованным Западом. Понимание того, что Англия, Франция никогда не позволят России занять доминирующее положение в Европе. Наше извечное стремление приобщиться к ней — пустое и затратное желание. Я не уставал твердить ему: Россия должна развиваться и идти своим путём. Это не значит жить в полной изоляции, а перенимать всё передовое и прогрессивное, не превращаясь при этом в обезьян, старающихся подражать кому бы то ни было. Трезвый анализ постоянно меняющегося политического рисунка позволял ему смотреть на ситуацию с учётом своих интересов, а не подстраиваться под хотелки других. Наши беседы были откровенными и взаимовыгодны. Все свои поступки я старался объяснить Александру, давая понять, что в моих действиях нет личной заинтересованности, только интересы государства. Приходилось постоянно подогревать в нём чувство исторической значимости его будущего правления. Пока мне удавалось делать это.