Книга Крымский перелом, страница 137 – Эдуард Тен

В зале — государь, цесаревич Александр, министр Горчаков и я, стоящий справа за императорским креслом. Напротив нас, вскинув подбородок, замер новоиспечённый австрийский посол граф Эстергази со своим помощником. Три дня назад он передал через Горчакова ноту Венского кабинета. Тогда она показалась мне дерзкой; теперь же, глядя на графа, я понимаю — это был лишь аванс.

Два дня до события.

Приглашение во дворец было для меня неожиданным. Когда я вошёл в кабинет, император метал громы и молнии. Николай Павлович был вне себя. Александр молча стоял у окна, и даже со спины было видно, как он напряжён.

— Прочтите, князь, — бросил государь, указывая на папку. — И растолкуйте мне, что сие означает.

Я взял бумаги. Первая страница — ультиматум Франца Иосифа. Пять пунктов. Суть одна: немедленно очистить Дунайские княжества, прекратить огонь, вывести войска. И пара придирок к молдавским границам — так, мелочь. А в конце — не скрытая даже за дипломатическими оборотами угроза войной.

Что ж, вот она, плата за Синоп, за наши победы на Кавказе, за то, что мы поставили Порту в раскорячку. Всё шло блестяще — Валахия, Молдавия, Чёрное море. Николай почти праздновал триумф, но Европа решила иначе.

Первой, как и следовало ожидать от её подлой натуры, выступила Австрия.

— Что именно я должен вам разъяснить, ваше величество? — произнёс я с ледяным спокойствием, глядя императору прямо в глаза без единого намёка на испуг или раболепие. — Документ не терпит двояких толкований.

Николай Павлович замер, опершись костяшками пальцев о крышку стола.

— Как посмел этот Франц Иосиф… — голос государя дрожал от сдерживаемой ярости.

— Вы обращаетесь ко мне, ваше величество? — перебил я его вопросом, хотя это было дерзостью.

Предвидя вспышку и чувствуя, что император готов излить всё на меня, я продолжил:

— Осмелюсь напомнить: год назад я предупреждал вас, что вход в Дунайские княжества есть посягательство на жизненные интересы Вены. Тогда же я доносил, что Австрия сосредоточивает у наших границ сто тридцать тысяч штыков. С нашими подкреплениями мы едва достигли той же численности. Вы изволили оставить мои слова без внимания.

Николай Павлович молчал. Молчал так долго, что звон маятника напольных часов стал казаться мне биением собственного сердца.

— По-вашему, князь, этот Франц Иосиф в самом деле отважится на войну? — голос императора звучал глухо.

— Не берусь судить, ваше величество, — ответил я предельно нейтрально. — Слишком высоки ставки.

— Я спрашиваю вас прямо: выполнять его ультиматум? — Николай не отступал, вбивая вопрос, словно клин.

Собрав остатки самообладания, я произнёс с нарочитой почтительностью:

— Государь, лишь вам дано принимать подобные решения. Это ваша священная прерогатива как венценосца и самодержца. Я не смею даже мысленно посягать на неё.

Я опустил глаза — единственное, что могло меня спасти. Взгляд выдал бы моё истинное отношение к происходящему.

Император устало опустился в кресло.

— Можете быть свободным, князь.

Теперь я стоял и с трепетом ожидал решения Николая. Граф Эстергази ещё раз коротко озвучил требования Франца Иосифа.

Николай Павлович выслушал посла до конца, не перебивая. Тяжело опершись на подлокотник кресла. Он обвёл взглядом присутствующих и остановил его на графе Эстергази.