Книга Крымский перелом, страница 136 – Эдуард Тен

— Поздравляю, — сказал Семён, взглянув на Георгиевский крест на груди брата.

— Да куда уж мне до твоего иконостаса, господин подполковник, — рассмеялся Андрей.

— Проходите уже в комнату, — притворно строго сказала Асия.

Братья расселись за столом.

— Подъезжаю я к нашему дому, — принялся рассказывать Андрей, — а там чужаки. Я за пистоль, хозяин с перепугу чуть дух не испустил. Кое-как выяснил, что мать продала дом.

Нанятый работник затопил баню. Семён с Андреем отправились мыться. Чистые, распаренные, они сидели в предбаннике и неспешно переговаривались, делились новостями.

— Сколько тебя не было, брат? — спросил Андрей.

— Семь лет, — вздохнул Семён. — Два года академия, потом служба на новом месте.

— И где же ты служишь? В Генштабе?

— Нет, Андрей. Я служу в СИБ.

— Ого… Понимаю, спрашивать бесполезно?

Семён молча кивнул.

— Неплохо послужил, раз и Владимиром, и Станиславом наградили, — с уважением заметил Андрей. — А у меня всё проще. Отправили на переподготовку в пластунскую бригаду, после вернулся и стал набирать первую сотню. Потом вторую, третью. Вооружили, снарядили — и отправили гонять бандюков. Их тогда развелось столько, что кочевникам продыху не давали и наши станицы не обходили. Атаман наш на всё пошёл: и деньги выбил, и со снаряжением подсобил. Мы им хвост знатно прищемили — подчистую вынесли. Прикинули потом навскидку: за год людоловы угнали две сотни народу. Таких я на особом счету держу. С моего направления ни одна тварь без моего ведома не просочится.

— Как отец умер? — неожиданно спросил Семён, глядя на Андрея.

Андрей помрачнел, лицо его будто окаменело. Несколько мгновений он молчал, собираясь с силами.

— Без меня… — глухо ответил он. — Мать одна была возле него. Я только на сороковины смог вырваться. Сказал, чтобы передала нам: он понимает. Понимает, почему мы не приехали, что служба — превыше всего. Просил не держать на него обиды. Сказал, что гордится… — голос Андрея дрогнул, и он замолк, глядя перед собой.

Тишина повисла между ними густая, тягучая. Семён сидел, не двигаясь, сжимая пальцы в кулак так, что побелели костяшки. Из-за закрытых век проступила влага. Он не смог сдержать скупых слёз, которые скатились по щеке.

Каждое слово брата отдавалось в груди острой, ноющей болью. Отец ушёл, когда их не было рядом. Ушёл, прощая, отпуская, понимая — и от этого становилось ещё горше. Они — служивые, они знали цену долгу, но сейчас, в этом предбаннике, перед лицом простой человеческой утраты, все ордена и звания казались пустым звоном. Они не простились. Не сказали главного. И вина — сухая, холодная, непоправимая — легла на плечи каждого из них.

— Надо на могилу сходить, — выдохнул хрипло Семён, голос сорался.

— Сходим, — Андрей положил тяжёлую ладонь на плечо брата и сжал его, будто ища опору и в то же время давая её. — Обязательно сходим. Вместе.

Он резко поднялся, словно стряхивая с себя тяжесть.

— Пойдём в дом. Мать заждалась. Да и Алтынай, поди, бешбармак уже на стол собрала.

Семён кивнул и поднялся вслед. Они вышли из бани в морозную ночь, и холод обжёг разгорячённые лица. Никто из них не проронил ни слова — но оба знали: утром они пойдут на кладбище. И там, у отцовского креста, их вина, наконец, будет высказана вслух.

25 февраля 1854 года. Петербург. Малый приёмный зал Зимнего дворца.