Книга Шайтан Иван 8. В тени двуглавого орла, страница 36 – Эдуард Тен

— Штабс-капитан Дункер, вам больше заняться нечем? — тут же окликнул его Александр.

— Ваше императорское высочество, я исполняю обязанности по охране, — с каменным лицом доложил Дункер.

— Охранять меня есть кому, займитесь лучше своими людьми, — отрезал Александр.

— Слушаюсь, ваше императорское высочество!

Охрана, прошедшая подготовку под моим началом и отлично меня знавшая, отдала честь и, уважительно поприветствовав, отошла на почтительное расстояние.

— Меня-то мои люди так не приветствуют, как тебя, — с лёгкой усмешкой заметил цесаревич, глядя им вслед.

— Может, сначала ужин, а потом все разговоры? — предложил я.

— Согласен, — рассмеялся Александр. — Давненько я твоего плова не пробовал. Да и проголодался изрядно.

— Только предупреждаю, у меня всё просто, без изысков. По-походному.

— Я и без претензий, — охотно согласился Александр.

Ужинали мы в обществе Малышева и Куликова. Последний никак не мог побороть робость перед цесаревичем. Да и Малышев держался несколько скованно.

— Господа, да расслабьтесь вы, — мягко сказал Александр. — Мы ужинаем по-дружески, в походной обстановке. Дворцовые церемонии здесь неуместны. Плов, Пётр Алексеевич, бесподобен. Надеюсь, шашлык твой будет не хуже? Илья, ты где?

Верный адъютант появился будто из ниоткуда. — Я здесь, ваше императорское высочество. Здравствуйте, Пётр Алексеевич, очень рад вас видеть. Здравствуйте, господа.

— Ты не голоден? — по-хозяйски спросил Александр.

— Я уже ужинаю с господами Лермонтовым и графом Муравиным, ваше высочество.

— Миша, вы там Илью не обделили? — переспросил я у Лермонтова, сидевшего с Костей чуть поодаль; к ним же присоединился казачий хорунжий.

— Обижаешь, командир, — немного обиженно отозвался Михаил. — У нас гость — это святое. Мы ему даже мяса сверх нормы положили.

— Ну, тогда всё в порядке, — рассмеялся я. — Михаил делиться мясом не со всеми будет.

Спускались сумерки, окутывая лагерь мягким покровом. Сытный ужин разморил всех, и компания пребывала в состоянии ленивой нирваны, изредка перебрасываясь негромкими фразами. Бойцы по одному, незаметно, подтягивались к нашему фургону, образуя тесный, задушевный круг.

— Спой, командир… — тихо попросил кто-то из темноты.
Просьбу тут же поддержали сдержанным, одобрительным гулом.

«Выйду ночью в поле с конём…» — запел я.
Ко второму куплету ко мне чистым, ясным голосом присоединился Савва. Затем — бархатный тенор Константина Муравина, обладавшего идеальным слухом. И пошло-поехало. Песня, как костер, разгоралась, вбирая в себя десятки голосов. Но к последнему куплету снова остались мы втроем.

Смолкли последние слова. В наступившей тишине, длившейся, показалось, целую минуту, было слышно лишь потрескивание углей.

— «Дороги», командир! Спой «Дороги»! — послышались уже более настойчивые, требующие голоса.

— А ну, тишина! Командир «Дороги» поёт! — скомандовал Михаил, заглушая общий гул.

И я запел.
«Эх, дороги, пыль да ту-уман…
Холода, тревоги, да степной бурьян…»

Взгляд мой скользнул по лицам. Александр сидел, низко склонив голову. Его глаза были затуманены, он полностью ушел в песню и тихо подпевал, не замечая ничего вокруг. Куликов, не стесняясь, вытирал тыльной стороной ладони предательскую слезу, катившуюся по щеке. Эта песня была больше, чем красивая мелодия. Она не просто брала за душу, она выворачивала ее наизнанку, обнажая старые шрамы и боль потерь, что таил в себе каждый. В эти мгновения происходило странное дело: возникала абсолютная, пронзительная общность, где каждый в одиночку переживал свое, но делал это вместе со всеми, объединенный одной и той же хриплой, уставшей дорогой, именуемой жизнь.