Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 64 – Эдуард Тен

— Ладно, — сказал я, отступив на шаг. — Ещё раз. И без злости. Смотрим, думаем, двигаемся. Сабля — это не палка. Это продолжение руки, а рука — продолжение головы.

Тит тяжело вздохнул, поднял саблю, встал в стойку. Юрий тоже подобрался, взялся за оружие. Оба взмокшие, уставшие, с горящими ладонями и отбитыми боками. Но стояли. И это было главное — стояли, а не убегали, не жаловались, не прятались за спины взрослых.

Я отошёл на несколько шагов, встал напротив, поднял свою саблю.

— Начали. И помните: холодная голова, твёрдая рука. Всё остальное прочь из головы.

— Будет уже, Искандер. Загонял ребяток.

Озабоченная Евдокия с жалостью смотрела на братьев. Она стояла на краю площадки, пряча руки в шубейке, и в глазах её была та особая материнская жалость, от которой хочется одновременно и защитить мальчиков, и отругать их за то, что довели себя до такого состояния. Тит и Юрий и вправду выглядели измученными: потные лица, волосы слиплись, на щеках и лбах. Дышали тяжело, но стояли твёрдо, не жаловались.

— Ничего, — сказал подошедший Щербатов, и голос его прозвучал спокойно, с той неторопливой уверенностью, какая бывает у людей, много повидавших и знающих цену и труду, и слову. — Воинское умение наперёд всего в муже должно быть. Как же государь полки на ворога водить будет, неумеючи? Не с грамотою же в руках на поле выходить.

Он остановился рядом, оглядел братьев — сначала Тита, хмурого и сопящего, потом Юрия, тихого, но уже не такого затравленного, как прежде. И в глазах Щербатова мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Учи, Искандер, сколь нужно, — продолжил он, повернувшись ко мне. — Но не только саблей махать, но и головой думать. Чтобы не просто сила была, а умение. Одно без другого — либо глупость, либо слабость. А государю нужно и то и другое.

Он замолчал, и было видно, что он не просто говорит — он взвешивает каждое слово. Щербатов был из тех людей, кто редко вмешивается в чужие дела, но если уж сказал — значит, думал долго и сказал по делу.

Евдокия вздохнула, покачала головой, но возражать не стала. Она понимала, что муж прав. Понимала и то, что мальчикам — особенно Ивану — эта наука нужна не меньше, чем молитва и грамота. Может, больше. Потому что времена стояли такие, что грамота без сабли не спасала, а сабля без головы — тем более.

— Ладно, — сказала она наконец, отступая. — Ладно. Только не до полусмерти. Им ещё за стол садиться.

— До полусмерти не доведём, — ответил я, опуская саблю. — До ума — доведём.

Тит фыркнул, Юрий слабо улыбнулся. Щербатов хмыкнул в усы и отошёл к крыльцу, откуда продолжал наблюдать — молча, внимательно, как наблюдал за всем, что происходило в Коломенском. И в этом молчаливом наблюдении было больше смысла, чем в иных долгих речах.

Жизнь моя постепенно налаживалась. Я определился по жизни: московский государев дворянин. Звание не особо высокое, но и не совсем внизу чиновничьей лестницы — где-то ниже середины, на той ступени, с которой уже видно и вверх, и вниз, и понимаешь цену обеим сторонам. Получил во владение земли. Для многих это чемодан без ручки: таскать неудобно, а выбросить жалко — хозяйство требовало рук, вложений и глаз, а доходов с него было — ничего. Только не для меня. Я слишком хорошо знал, что земля — это не обуза, а основа. Основа силы, основа независимости, основа будущего. Но чтобы она заработала, нужны были деньги. А денег не было. В наличии — неполных девяносто рублей вместо пятисот потребных. Нужны инвесторы, и срочно.