Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 62 – Эдуард Тен

Западный сосед — Великое княжество Литовское — тоже не спускал глаз. Хотя в 1537 году Москва и Литва заключили перемирие, мир этот был хрупок, как тонкий лёд, и мог треснуть от любой пограничной стычки. Иоасаф понимал: Литва медлит именно потому, что видит московскую смуту и московскую слабость. Она ждёт удобного часа — часа, когда Москва изнеможет в борьбе с Востоком, чтобы ударить с Запада.

И сам Иоасаф был воплощением этого паралича власти.

Устав думать о всех трудностях и несчастьях, Иоасаф неожиданно вспомнил о происшествии в Коломенском.

Этот неизвестно откуда взявшийся Искандер… Смело вступившись за честь и достоинство государя, он столь унизительно осадил Василия Шуйского, что Иоасаф до сих пор не мог понять, почему тот так поступил. Или незнание — на кого поднял руку? Или осознанная защита малолетнего государя? Он видел взгляд Искандера. Спокойный и не по возрасту разумный. Взгляд взрослого воина, уверенного в себе и в том, что совершает. Он не мог не заметить и перемен, происшедших с Иваном Васильевичем. Пропал вечно испуганный и затравленный взгляд подростка. Он стал более уверенным в себе — как и Юрий, всегда испуганный и сторонящийся людей. Он поговорил с мамкой Евдокией о том, что не стоит приближать к государю иноземцев. Она не стала возражать, что-то объяснять, а молча склонилась, прося благословения.

Но эта покорность мамки не успокоила Иоасафа — напротив, насторожила. Слишком легко она согласилась. Слишком быстро склонилась. А ведь Евдокия — женщина неглупая и прекрасно понимающая, что происходит при дворе. Её молчание было красноречивее любых возражений: она знала об Искандере больше, чем говорила.

И тут Иоасаф задумался о Коломенском — о той особой партии, что сложилась вокруг малолетнего государя. Он вдруг ясно осознал: в Коломенском есть своя сила, своя партия, которая действительно стоит на страже интересов государя. Не на словах, не в грамотах и не в льстивых речах на заседаниях Боярской думы, а на деле — так, как это сделал Искандер, когда осадил самого Василия Шуйского, брата всесильного временщика, перед которым склонялись и бояре, и дьяки, и сам митрополит.

Но эта партия — Иоасаф слишком хорошо знал людей, чтобы обольщаться — и своё не забывает. У всякой силы при дворе есть своя корысть. Всякий, кто встаёт на защиту государя, встаёт и на защиту собственного места подле него. Вопрос лишь в том, что перевесит: верность или выгода. И кто стоит за Искандером — сам ли он по себе, или за ним стоят люди, которые через него тянутся к власти?

Митрополит чувствовал, что всё не так просто. Слишком смел был поступок. Слишком уверен был взгляд. Так не ведёт себя случайный пришелец, впервые попавший ко двору. Так ведёт себя тот, кто знает, на что идёт, и кто имеет за спиной опору — или, по крайней мере, уверенность в своей правоте, которая сама по себе есть сила.

Иоасаф понял: ему необходимо лично встретиться с Искандером. Не через посредников, не через мамку Евдокию, не через боярских детей, передающих вести. Лично. Чтобы увидеть его глаза, услышать его голос, понять, чем он дышит и чего добивается. Кто он — безрассудный юнец, возомнивший себя защитником сирых? Или расчётливый игрок, ведущий свою партию? Или — и это было бы всего опаснее — искренний слуга государя, вокруг которого уже собираются те, кому надоело терпеть Шуйских и кто готов бороться за настоящую власть для Ивана Васильевича?