Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 61 – Эдуард Тен

Уловка сработала. Троша продолжил.

— Обидно мне стало за вас, Ерофей Федотович. Сказал я Александру Ивановичу: мастера наши нисколько не хуже других, а то и лучше некоторых. Такие печи ставят, что обзавидуешься. Сомнения у господина моего не со зла али другого умышления. Сомневается он от того, что ранее у нас таких печей не ставили.

— А что за печи-то такие? — спросил Серафим.

— То неведомо мне. С Александром Ивановичем говорить надобно. Может, я переговорю с ним, и мы к вам наведаемся?

— Отчего нельзя? Заходите, переговорим. Может, и вправду не сможем сделать то, что потребно. Да, батюшка?

— Сам лезешь в это дело, сам и ответ держи, — проворчал Ерофей.

— Так без вас, Ерофей Федотович, никак нельзя. Без вашего мудрого совета дело может сразу не сладиться, — Трофим переглянулся с Серафимом.

— Ладно, в домах печи поставим, а далее посмотреть и подумать надобно, — согласился хмурый мастер.

Митрополит Иоасаф сидел в своей большой келье Новинского Введенского монастыря — владычного монастыря, расположенного при впадении реки Пресни в Москву-реку. Обитель стояла на высоком берегу, над всем Замоскворечьем, и с самого своего основания мыслилась не только как духовный центр, но и как сторожевой форпост Москвы с запада.

Но сейчас мысли Иоасафа были далеко не о судьбе одной лишь обители.

Он находился в расколотой Москве. С 1533 года, после смерти Василия III, страна погрузилась в долгую борьбу за фактическую власть. Иван IV — тот самый младенец, которого он, Иоасаф, в 1530 году принимал из купели — теперь сидел на великокняжеском престоле, но был ещё ребёнком. Он не мог ни править, ни влиять на ход государственных дел. Иоасаф знал это лучше многих: он был среди тех, кто в декабре 1533 года стоял у постели умирающего Василия III, видел его последнюю борьбу, слышал, как тот передавал «земское строение» в руки малолетнего сына. Что мог «строить» десятилетний ребёнок?

Реальная власть принадлежала Шуйским — точнее, увязла в бесконечной вражде Шуйских и Бельских, которые поочерёдно захватывали первенство. Иоасаф сам был порождением этой борьбы и её жертвой. В 1539 году партия Шуйских низвела митрополита Даниила, и Иоасаф был «по жребию» возведён на митрополичью кафедру. Однако он не стал ставленником Шуйских — напротив, вскоре оказался на стороне их злейшего врага, князя Ивана Фёдоровича Бельского, и, используя древнее право митрополита на «печалование», право высшего духовного лица ходатайствовать перед государем за осужденного или опального, добился освобождения князя Бельского из темницы.

В этом и заключался подлинный тупик Иоасафа, сидевшего в своей келье Новинского монастыря. Он был митрополитом, высшим пастырем церкви, по сану своему стоявшим над распрями, — и всё же вынужден был выбирать между Шуйскими и Бельскими. Он выбрал Бельского, потому что тот хотя бы говорил о государственном управлении, тогда как Шуйские думали лишь о своих вотчинах и своей власти. Но он понимал и другое: кем бы ни заканчивалась очередная распря, раздавленной в ней оказывалась само Великое княжество Московское.

Слабость Московского княжества обнажилась до предела.

Восточная Казань почуяла кровь. Войска Сафа-Гирея приходили почти каждый год. Зима 1536–1537 годов была особенно страшной: казанцы осадили Муром, сожгли посад, разорили Костромскую и Галичскую земли. Многие волости и сёла были разграблены, пленных взято без числа, Галичская земля обращена в пустыню. А на следующую зиму войска Сафа-Гирея дошли до Вологды, жгли и грабили всё на своём пути. Святые обители были разорены и преданы огню. Иоасаф, читая донесения из северных епархий, не мог не чувствовать глубокой боли и горечи. И это не говоря о том, что набеги совершались при поддержке, а то и по прямому наущению крымского хана. Сахиб-Гирей открыто писал в Москву, что «Казанская земля — мой юрт», требуя не трогать Казань.