Книга Дом, где засыпает время, страница 36 – Агафья Вебер

Она открыла глаза. Мир изменился до неузнаваемости. Цвета поблекли, превратившись в мягкие оттенки серого, синего и янтарного, но четкость картинки поражала — она видела каждое перышко на летящей высоко в небе птице. Но главным стал мир запахов. Он обрушился на неё живой, осязаемой картой тайги.

Рядом раздался низкий, одобрительный рык. Татьяна повернула голову. Возле неё стоял огромный, матерый серый волк с умными, прозрачно-серыми глазами. Ярослав обернулся следом за ней, чтобы поддержать. Он подошел ближе и мягко ткнулся своей массивной мордой в её плечо.

Татьяна посмотрела на лапы, стоящие на сырой земле. Они были изящными, но сильными, покрытыми густой, ослепительно-белой шерстью, которая на солнце отливала мягким серебром. На запястье передней лапы отчетливо проступала полоса более темной, рыжевато-золотой шерсти — знак её ведовского, огненного корня. Белоснежная волчица с сердцем знахарки.

Ты прекрасна, Таня, — прозвучал в сознании восхищенный голос Ярослава. — Бежим. Тебе нужно выпустить силу, иначе она перегорит».

Серый волк сорвался с места, мгновенно растворяясь в туманной дымке двора. Белая волчица не колебалась ни секунды. Сильные мускулы напружинились, и она сделала свой первый, колоссальный прыжок, легко перемахнув через невысокую изгородь времянки.

Это было ни с чем не сравнимое чувство. Земля стремительно неслась под лапами, гнилые ветки, бурелом и поваленные стволы сосен, которые вчера казались непреодолимой преградой, теперь преодолевались легким, невесомым полетом. Татьяна не бежала — она буквально летела над таежным ковром, чувствуя невероятную, абсолютную свободу от человеческих законов, страхов, условностей и городского прошлого. Больше не было офисов, отчетов, завистливых шепотков или древних проклятий — была только она, этот лес и волк, бегущий с ней плечом к плечу.

Запахи трав переполняли её существо. Она на бегу различала горький, вяжущий аромат дикой полыни, медовый шлейф увядающего вереска, сладковатый запах спелой, прибитой морозом брусники и смолистую, ядреную свежесть кедровой хвои. Каждый вдох дарил новые знания о лесе: вот здесь час назад прошел пугливый косуленок, а вон там, в малиннике, обустраивает берлогу старый медведь. Тайга больше не была враждебной чащей — она стала её домом, огромным и гостеприимным.

Ярослав бежал чуть впереди, то и дело оборачиваясь и увлекая её всё дальше, к самой вершине соседнего утеса. Они взлетели на скалистый выступ, где ветер дул со всей яростью, срывая последние золотые листья с берез.

Серый волк остановился на самом краю обрыва, поднял голову к свинцовому небу и испустил мощный, протяжный, чистокровный волчий вой — песню вожака, заявляющего права на эти земли.

Белая волчица встала рядом. Внутри неё, в самом сердце, разлился бесконечный, хрустальный покой. Вся боль от ранения Ярослава, вся ярость боя на Черных Выселках выплавились в это чистое чувство абсолютного счастья. Она подняла морду к небу и присоединилась к его вою. Её голос, более тонкий, мелодичный, вплетался в его бархатистый бас, и эта ведовская волчья песня разносилась над бескрайним зеленым морем тайги, скрепляя их союз перед лицом самого неба.

Бакс, оставшийся на крыльце времянки, сидел, обвив лапы хвостом. Кот слушал их далекую песню, щурил золотые глаза на октябрьское солнце и довольно мурчал. На Святой Горе наконец-то воцарился истинный, нерушимый лад — лад ведьмы и волка, ставших единым целым с самой тайгой.