Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 37 – Миф Базаров

А после без сил рухнули на кровать. Возвращаться в реальность к проблемам не было желания. Хотелось побыть ещё немного в состоянии этого эгоистичного, доступного только нам двоим удовольствия.

В купе стало тихо, насколько вообще бывает тихо в идущем поезде: колёса под полом ровно брали стык за стыком, на столике позвякивала ложка в пустом стакане. Маша протянула руку, вынула ложку и положила рядом. Остались одни колёса. Сады «Ярцево» за окном не кончались: яблони, потом склон с виноградником на проволоке, потом опять яблони, и солнце, успевшее подняться над кронами, клало тени столбов поперёк междурядий, одну за другой.

Маша лежала на боку, лицом к окну, и мои пальцы опять прикоснулась к её запястью. Волосы ещё не высохли и холодили мне локоть. Пульс под пальцами шёл теперь медленно и ровно, как у спящей, хотя она не спала.

На стуле у двери горой лежало чёрное сукно: два плаща, один поверх другого, и с кровати не разобрать, где чей. Подол верхнего свесился до пола. Поправлять я не стал.

— Жаль, что мы не едем тут ночью. Я так хотела ещё раз увидеть, как этот мир светится, — сказала Маша, не отводя глаз от окна.

— Ещё увидим, и не раз.

Она кивнула в подушку и больше ничего не сказала. Мы лежали обнявшись, а спать оставалось меньше трёх часов. «Вот тебе и полсекунды на повороте», — подумал я и закрыл глаза.

* * *

Ровно в двенадцать Санька улёгся на длинный диван вдоль окна гостиной, сложив руки на груди. Анна подошла и молча переложила их вдоль тела. Солнце стояло высоко и в окно почти не заходило, лежало белым квадратом на столе. За ночь и утро парень отоспался, лицо у него стало почти обыкновенным, и только глаза бегали, как у человека, которого позвали к зубному и уже открыли дверь кабинета.

Я сел рядом и взял его голову в ладони. Кожа на висках прохладная, под правым пальцем мелко билась жилка. Маша опустилась на край дивана сбоку, взяла парня за руку и положила два пальца ему на запястье: пульс, дыхание, температура — всё это сейчас ляжет на неё. Анна встала у моего плеча. Источник она мне наполнила ещё до того, как Санька лёг, до краёв и за полминуты, и я до сих пор не привык, как быстро это у неё теперь выходит. Захар сел в кресло напротив.

— Помнишь, я говорил про тросик? — спросил я парня.

Санька кивнул у меня в ладонях.

— Вот тебе гараж. Память у тебя не пропала, она перепутана. Иномирец прожил в тебе два месяца, и там, где его край лежал на твоём, они срослись, как два провода, скрученные без изоленты и пролежавшие зиму в сырости: медь позеленела, и где кончается один, уже не разберёшь. Когда мы его вытаскивали, граница удержалась, её держала сама твоя голова. А на Стрелецкой по ней прошёлся инквизитор Соколов, быстро и с нажимом, и в нескольких местах шов разошёлся. Оттуда у тебя и боевая кафедра, и Кирш.

— Больно будет? — спросил Санька.

— Тебе нет.

— Значит, вернёшь? — спросил Захар.

— Возвращать нечего, всё на месте. Я буду разделять. Найду шов, разберусь, чей кусок по какую сторону, и разведу, по одному, — я обвёл глазами всех троих. — Теперь правила. Пока я там, не говорить, не трогать, не подходить. Голос снаружи его память ловит как магнит железную стружку, и ваше слово может прирасти не к тому куску. Аня, подпитка только когда позову. Сама не лезь: я это почувствую там как тычок под локоть, когда паяешь.