Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 36 – Миф Базаров

Я зашёл в соседнее купе, бросил плащ на кровать, потом выложил на столик три тетради, срезанные с колеса на Стрелецкой, и придвинул их к окну: завтра изучу. Затем достал из сумки жестяную банку из-под чая, вынул из куртки фотокарточку и положил её сверху на конверты.

Отец стоял на крыльце, держал руку у матери на плече и щурился на солнце. Мне на этой карточке шестнадцать, рукав разодран о камни бакланьего уступа, а вид такой, будто весь мир уже у меня в кармане, и ещё найдётся место во втором.

Сейчас мне тридцать, скоро тридцать один. Отец боялся, что до тридцати я не дотяну.

Я пересчитал, сколько раз мне полагалось не дотянуть. Хельсинки, где меня вынесло хлопком портала на битый камень, и я двое суток не открывал глаз. «Орск», где источник ушёл в ноль посреди боя. Двор пестовского имения под огненным смерчем. Площадка между пирамидами. И вчерашняя Стрелецкая, где с крыши на меня смотрел ствол Гурова. Пять раз, и в трёх из них между мной и концом стояла Маша.

Вода в соседнем купе шумела.

Я посмотрел на отца: «Пап, ты ошибся».

Потом положил карточку между письмами, чтобы не помялась, и убрал банку в сумку.

Сгрёб все свои вещи и пошёл в соседнее купе. Щеколда щёлкнула у меня за спиной. Я бросил свой плащ поверх её плаща, лежавшего на стуле. Сумки под стол, тетради кинул к окну.

Подошёл к двери, из-под которой тянуло паром, и повернул ручку.

Густой пар пошёл мне навстречу, такой плотный, что лампу под потолком я нашёл не сразу: матовый колпак светился в нём мутным пятном. Вода била в решётку на полу. Маша стояла, подставив лицо струе. Она запрокинула голову, смывая шампунь, и не обернулась, хотя прекрасно слышала, как открылась дверь.

Я взял её за запястье.

При нашем первом рукопожатии её пульс пропал. Тогда Маша пряталась. Сейчас не прятала ничего. Пульс шёл частый, сбитый и разгонялся с каждым ударом.

Она повернулась.

У ключицы белел тонкий свежий шрам со Стрелецкой, затянутый ей самой в нитку. «Пустяки, о кромку», — сказала девушка тогда. Я провёл по нему большим пальцем. Маша перехватила мою руку и больше не отпускала.

Трое суток песка, гари и дороги уходили в решётку серой водой, с неё и с меня. Ладонь легла мне на затылок, туда, где со Стрелецкой всё ещё давило, и вмиг давить перестало. Какое-то время я ещё различал два пульса, её и свой. Потом они слились в один такт, и различать стало нечего.

А ещё через мгновение я перестал считать.

Притянул Машу к себе и поцеловал, зная, что не оттолкнёт и не закроется. Вспомнил вкус её губ и распробовал заново, отметив краем сознания, что неимоверно соскучился по теплу её тела. Сколько времени прошло с тех пор, как мы впервые…

Бархатная кожа Маши под моими пальцами была тёплой и мягкой. И мокрой, разумеется. Мы всё ещё стояли под струями воды в душе.

Она дрожала. И эта дрожь будила во мне голодное нетерпение. Когда мы начали задыхаться, я подтолкнул Машу к стене. Тут же прижал своим телом и толкнул бёдрами. Она охнула, коротко, и вцепилась мне в плечи.

Колёса под полом стучали своё, но мы их больше не слышали.

Всё было так, как и в первый раз. Но иначе. Как будто сама Маша стала для меня кем-то другим. Это уже не был просто голод тела.

За следующие два с лишним часа мы возвращались в эту ванную дважды. Утомлённые и уставшие, но все ещё не способные насытиться друг другом.