Книга Линия иной судьбы 1, страница 87 – Дмитрий Соловей

— Барчук! — присвоил он мне прозвище.

Пацаны ушли, громко гогоча и обсуждая добычу. Я остался лежать, сплёвывая солёную кровь вперемешку со спасской пылью. Моя новая парадная рубашка превратилась в грязную тряпку. Домой предстояло возвращаться в самом жалком виде, и я судорожно соображал, что соврать.

— Знакомился с классом, — буркнул я бабушке, которая, завидев меня в таком виде, на мгновение лишилась дара речи.

Баба Лиза всплеснула руками и бросилась заваривать ромашку, чтобы промыть мои ссадины.

На следующий день я оделся попроще. Денег с собой вовсе не брал, но и это не помогло. Местная шпана не терпела, когда добыча уходила с пустыми руками. Прямо на перемене долговязый семиклассник, дыша на меня махорочным перегаром, бесцеремонно вырвал из рук непроливашку. Саму чернильницу он тут же зашвырнул в окно, а драгоценные фиолетовые чернила перелил в свой пузырёк. В 1946 году чернила были жутким дефицитом — их делали из химических карандашей или сажи, так что грабёж был вполне практичным.

Через день у ворот школы меня встречал Пашка. От брата несло гарью, окалиной и карбидом — семнадцатилетний Павел работал электросварщиком, а по вечерам сидел за партой в вечерней школе. Брат ради меня отпросился у мастера с завода и произвёл на пацанов сильное впечатление. Сварочная роба, обожжённые ладони — такую пролетарскую силу в Слободке уважали безоговорочно.

Впрочем, теперь дорогу мне перегораживали подростки из другого класса. Я физически не мог защитить ни тетради, ни карандаши от старших учеников. Впору было впасть в отчаяние.

И тут мне повезло.

Начну по порядку. К нам в гости приехала тётя Тоня, которая вместе со своим вторым мужем Михаилом теперь жила в Комсомольске-на-Амуре, на великой стройке. Её приезду я сильно удивился. В те годы билеты на поезд выдавали едва ли не по спецразрешениям.

Зато женщины встрече искренне обрадовались и, как водится, прослезились. После слёз и объятий долго сидели за чаем, вспоминая Махачкалу, войну и обсуждая всё подряд. Жаловалась тётя Тоня и на сына. Воспитанием пасынка Михаил не занимался — у него на уме были только выполнение плана да выработка. Сергей совсем отбился от рук: устроился крутить баранку разбитой полуторки, воровал бензин, выпивал с шофёрами в гараже. А образования — всего шесть классов. Седьмой он так и не окончил.

Угадаете, что было дальше?

Да-да. Мать — эта святая, благородная женщина, у которой сердобольность неизменно брала верх над здравым смыслом, — предложила:

— Давай возьмём Серёжу к нам.

Естественно, устраивать его планировали в мою мужскую семилетку. Благо мама, работая завучем вечерней школы, хорошо знала всех директоров города. Мать умудрилась найти в Спасске сразу две работы и пока везде успевала: днём преподавала будущим учителям в педучилище, а по вечерам бежала завучем в вечернюю школу, где как раз доучивался Пашка.

Как так⁈ После всего того ада, что этот мелкий негодяй устроил нам в Махачкале! Но мама всё простила и, напротив, поспешила помочь Антонине спасти парня от вполне возможной колонии.

Сергей приехал через две недели. Его определили в ту же мужскую школу, что и меня, только в класс для переростков. В местную фауну Слободки Серёга вписался как влитой. Уже через пару дней казалось, будто он вырос именно здесь. Выглядел он точь-в-точь как здешняя шпана: кепка-маломерка на затылке, засаленный френч с глухим воротником, вечная самокрутка из самосада, прилипшая к нижней губе. Он виртуозно сморкался через одну ноздрю, разговаривал почти исключительно матом и ругался так заковыристо, что даже контуженный директор предпочитал лишний раз его не замечать.