Книга Линия иной судьбы 1, страница 85 – Дмитрий Соловей

В тот же вечер я набросал первый очерк. Тему выбрал беспроигрышную для сорок шестого года — восстановление цеха обжига и запуск гигантских печей на местном цементном заводе (мама рассказала от этом, а я записал). В тот же вечер я набросал свой первый очерк. Щедро приправил материал живыми, пронзительными деталями, яркими, хлёсткими метафорами и чёткой композицией, о которых послевоенные советские корреспонденты даже не слышали.

Для строящейся после войны страны спасский цемент был на вес золота, так что редактор местной газеты принял материал на ура. Пашка вернулся из редакции пунцовый от гордости. Очерк приняли без единой правки! Главный редактор долго тряс Пашке руку, выдал в кассе гонорар — почти две сотни рублей. Для нашей семьи это оказалось неплохим подспорьем. Баба Лиза, узнав о таком «бизнесе», сначала схватилась за сердце, но, увидев новенькие хрустящие купюры, лишь покачала головой.

Правда, статьи Павла перестали принимать в газету уже через две недели. Вернее, принимать-то их принимали, но уже без оплаты. Хитромордый старик из бухгалтерии что-то пояснил про образование и документы, которых у Пашки не имелось. Договорились, что писать он будет не чаще одного раза в месяц. Ну хоть так.

Но, честно говоря, мне самому стало не до того. Впервые за все мои жизни — прошлую и нынешнюю — я оказался в непростой ситуации.

Поясню подробнее, чтобы вы поняли. Оказывается, ещё в 1943 году в СССР ввели раздельное обучение мальчиков и девочек. Самому мне с этим сталкиваться не доводилось по вполне понятным причинам. Какое уж тут разделение, когда на Украине и школ-то толком не было? В Чугуевке школа была одна, и строить вторую ради раздельного обучения не имело никакого смысла.

Спасск-Дальний с его гигантским цементным заводом и крупным гарнизоном под новое школьное правило подпадал. Мальчики учились отдельно, девочки — отдельно. Естественно, меня отправили в мужскую семилетку, располагавшуюся тут же, в Слободке, где я испытал настоящий шок от увиденного.

Начать хотя бы с того, что школой руководил комиссованный после ранения, вернувшийся с фронта офицер. Одновременно он преподавал военное дело. Дисциплина в мужской школе держалась на крике, ударах линейкой по пальцам и суровых наказаниях. На мой взгляд, некоторые из них этот «контуженный директор» явно подсмотрел в СМЕРШе. Не удивлюсь, если именно там он и служил. Любимым его приёмом было заставить провинившегося часами стоять по стойке «смирно» в коридоре лицом к стене или «качать права» — приседать до изнеможения под его хриплый командный рык.

В какой-то мере подобная жёсткость была объяснима.

Представьте себе класс, целиком состоящий из мальчишек, у большинства из которых отцы погибли на фронте. Безотцовщина. Матерям, вкалывавшим на заводе порой по две смены, не хватало ни сил, ни времени на воспитание детей.

Мало того, в школе царила настоящая дедовщина. Старшеклассники без зазрения совести могли отобрать деньги, вещи или просто так накостылять более слабому. Жаловаться на такое в мальчишеской среде было не принято — за «стукачество» могли избить до полусмерти.

Вокруг Спасска располагались лагеря, в самом городе было немало ссыльных, амнистированных и откровенных бандитов. Подростки охотно подражали уголовникам: носили заточенные «финки», курили крепкий самосад и махорку, завёрнутые в обрывки газет, играли в карты на деньги и в «пристенок» прямо за школьными туалетами.