Книга Линия иной судьбы 2, страница 37 – Дмитрий Соловей

Примерно через час до меня дошло, что Борис с матерью в своём флигеле сейчас тоже сходят с ума от неизвестности. Ведь они наверняка решили, что пришли за ними. Накинув куртку и сунув босые ноги в галоши, я вышел на террасу, где стоял боец с автоматом.

— Дяденька, мне в уборную невтерпёж, — соврал я, кивнув в сторону двора.

Служивый молча повёл стволом в сторону, разрешая пройти. Наверное, решил, что пацан просто обосрался от страха перед чекистами. Впрочем, в тот момент он был не так уж далёк от истины.

В туалет я, конечно, не пошёл. Пригибаясь в тени дома, прошёл за угол и поскрёбся в зашторенное окно Беловых. Борис высунулся моментально — бледный от страха. Я прижал палец к губам и шёпотом пересказал ему происходящее:

— Борька, тихо. Это к Рыбаковым. За их Веркой пришли. Вам не стоит переживать, сидите спокойно.

Борис кивнул и закрыл створку. Я же поспешил обратно в дом.

Мама с бабушкой вернулись только под утро, когда небо над Краснодаром уже начало сереть. Мама вошла как тень, и бессильно опустилась на диван, даже не сняв наброшенного на плечи пальто. Лицо у неё было бледным, руки мелко дрожали. Бабушка сразу ушла в угол помолиться, беззвучно шевеля губами.

— Мам… — я сел рядом и накрыл её ледяные ладони своими. — Что там было?

Мама вздрогнула, испуганно посмотрела на зашторенное окно, а потом заговорила сиплым шёпотом, от которого у меня мурашки поползли по спине:

— Они её прямо в халате выволокли, Валь… В ночной сорочке и байковом халатике. Лена плакала, совала им её пальто, зимние ботинки… А этот, старший, в кожаном, только отпихнул её. Сказал: «Во внутренней тюрьме обувь выдадут, гражданка. Отойдите от подследственной». Так босую по морозной земле до машины и повели…

Пальцы матери крепко, до боли впились в мои рукава.

— Обыск был. Мы у дверей стояли, пошевелиться боялись. Сотрудники с автоматами всё вверх дном перевернули. Подушки распарывали, пух по всей комнате летел, как снег… Всё искали что-то. Бумаги какие-то, тетради. Старший Верку к стене прижал и шипит: «Какие документы вынесла? Кому передала?» А она плачет, клянётся, что ничего не брала…

Мама замолчала, всматриваясь куда-то мимо меня, словно заново видела эту картину.

— Она в Москве, оказывается, на Лубянке, стенографисткой работала. На допросах сидела, каждое слово записывала. Этот опер протокол ей под нос суёт и говорит: «Вы, Рыбакова, подписку о неразглашении давали? Давали. Секретные методы работы ведомства видели? Видели. А потом рапорт на стол — и сбежать вздумали? Из МГБ, Рыбакова, только на кладбище увольняются».

Мама перешла на совсем едва различимый шёпот:

— Верка кричать начала… Наверное, со страху. Кричит ему: «Да плевать мне на вашу подписку! Не могу больше! Не могу писать, когда людей бьют до полусмерти!* Когда они кровью на мои бланки плюют! Я спать не могу, мне эти крики каждую ночь снятся!» Господи, Валя… Опер её по лицу наотмашь ударил, она на пол упала, весь халат в пуху… А он повернулся к нам и говорит: «Гражданочки-понятые, занесите в протокол: подследственная Рыбакова распространяет злостную антисоветскую клевету в отношении органов государственной безопасности».

Из глаз мамы брызнули слёзы.

— А я ручку взять не могу. Пальцы ходуном ходят. Чернила прямо на бумагу капают, а этот опер смотрит на меня своими мёртвыми глазами и молчит… Валичка, сынок, — мама притянула меня к себе, обняла за шею и разрыдалась. — Сынок, умоляю тебя, молчи. Нигде, никому ни единого слова! Ты видишь, что они делают?