Книга Линия иной судьбы 2, страница 23 – Дмитрий Соловей

Мать Борьки сидела в углу, закутавшись в серую пуховую шаль. Она покачивалась из стороны в сторону, глядя в одну точку, и машинально перебирала пальцами бахрому.

Сам Борька примостился рядом на полу, подтянув колени к груди. Увидев меня, он даже не попытался подняться.

— Валька… — едва слышно произнёс он. — Они всё забрали. Папины наградные часы, письма с фронта, деньги, мамины украшения… даже сберегательную книжку. Сказали — конфискация имущества. Мама с понедельника ничего не ест. Только воду пьёт… и молчит. Я не знаю, что делать. От папы на железной дороге сразу отказались, вычеркнули из списков задним числом, как только выписали ордер на арест. А нам из жилотдела велели до конца следующей недели освободить квартиру. Хоть в подвал иди, хоть на улицу…

Осторожно переступив через разбросанные книги, я присел перед ним на корточки. Смотреть на Борьку было тяжело. Статья пятьдесят восемь, обвинение в антисоветской агитации — по нынешним временам страшнее этого было придумать трудно.

— С жильём что-нибудь придумаем, Борь, — твёрдо пообещал я. — Поспрашиваю у соседей у нас на Калинина. Может, кто-нибудь сдаёт комнату или хотя бы угол — там места тихие, да и я рядом буду, пригляжу, если что. Главное сейчас маму поднять.

Я полез в карман пальто и достал небольшой бумажный свёрток. Баба Лиза утром сунула мне несколько кусочков колотого сахара — сказала, чтобы на большой перемене купил в буфете стакан чая. Но мне не до того было.

— Возьми, — протянул я свёрток Борьке. — Пусть мама хотя бы сладкой воды выпьет. Сейчас ей силы нужны.

Борька взял свёрток дрожащими пальцами и вдруг уткнулся лицом в мои колени. Его плечи судорожно заходили ходуном, но он не рыдал, не кричал, а плакал беззвучно, давясь слезами.

В среду на комсомольском собрании Колька Воронов поднимет руку за его исключение. Подниму руку и я. Поднимет наш комсорг Лёнька Радченко и весь десятый «Б». Потому что иначе эта безжалостная машина пройдётся уже по нашим семьям. Но здесь, в полутёмной разгромленной квартире, я дал себе слово: что бы ни случилось дальше, Борьку я не брошу.

Когда я вернулся домой, мама уже сидела за столом и проверяла тетради. Баба Лиза, как обычно, хлопотала по хозяйству. Увидев меня, она сразу проворчала:

— Ну вот, дождались. Суп уже остыл.

— Ба, не грей, я так поем. Только чай поставь, — попросил я.

Пока обедал, всё думал: рассказывать домашним о том, что происходит у нас в классе, или лучше промолчать.

— Мам, не знаешь, никто из соседей комнату не сдаёт? — начал я издалека.

— А кто спрашивает? — без особого интереса отозвалась она, закрывая очередную проверенную тетрадь. Тут же открыла следующую и протянула её мне. — Вот смотри и учись, как девочки пишут. Загляденье, а не почерк!

Я покладисто угукнул, не комментируя, что эти девочки, наверное, по прописям тренировали почерк, а не на полях газет во время войны выводили буквы. Да и не важно это было сейчас. Бориса мои родные ни разу не видели — только слышали о нём, да ещё от Мишки с Толиком.

— Бориса с матерью выселяют из квартиры. Отца арестовали по пятьдесят восьмой, за антисоветскую агитацию, — всё же решил я выложить информацию полностью.

У матери аж ручка выпала из рук, покатилась по скатерти, оставляя за собой фиолетовую дорожку чернил.