Книга Печать пожирателя 12, страница 99 – Илья Соломенный

Их слова сплетались в петлю, сжимающуюся на горле. Они били не по силе, а по вере. Они вытаскивали наружу все мои ночные кошмары, все сомнения, которые я глушил железной волей долгие годы…

«У тебя ничего не получится».

«Всё превратится в труху».

«Ты — ошибка».

Я остановился, упёршись руками в холодные, гладкие стены расщелины, которая снова сузилась. Голова гудела. Завеса трепетала. Ещё немного — и она порвётся, и меня обнаружит… всё, что сейчас хозяйничало в Тариме.

Нет!

Я выпрямился.

— Довольно, — произнёс тихо, но эхо моих слов всё же разнеслось по гроту. Эхо… — Вы — всего лишь эхо. Слабое эхо прошлого. Ур-Намму мёртв. Распутин развоплощён. Титанос… он в другом мире, и ему нет дела до этой песчинки на краю вселенной. А вы… вы просто пыль. Пыль на моей обуви. И страх, который я забыл вымести из тёмных углов своего сознания!

Я сделал шаг вперёд, прямо сквозь призрак Распутина. Тот зашипел и рассыпался.

— Да, я разрушитель. И да, возможно, всё, за что я берусь, в конце концов разваливается. Потому что ничто не вечно. Ни империи, ни даже боги. Всё имеет конец. И я… — я чувствовал, как внутри что-то переворачивается, сминая страх и сомнение, и превращая их в твёрдый, холодный шар решимости, — … я как раз и есть этот конец. Не хаос, не бессмысленное уничтожение. Конец для старого порядка. Точка. Последняя глава! Конец, каким стал для Распутина, для Ур-Намму. Конец, которым стану для «Шестёрки». И, скорее всего — для меня самого…

Я посмотрел туда, где была тень Титаноса.

— Но пока я здесь — я буду выбирать, чему прийдёт этот конец! И сегодня я выбрал «Шестёрку». А вас… — я выдохнул, и вместе с дыханием выплюнул в пространство крошечную, невидимую крупицу Пустоты — не как щит, а как очищение, — … на вас у меня нет времени. Исчезните.

Тишина.

Давление спало. Видения растворились. В гроте снова была только выжженная пустота, гладкие стены и я.

Дерьмо космочервей! Это было что-то новенькое…

Я провёл рукой по лицу.

Они были правы в одном — я нёс с собой конец. Но они ошибались, думая, что это слабость.

Это было моё оружие. И я был готов его применить.

Я шёл дальше.

Катакомбы сменились чем-то вроде… внутренностей. Поверхности были всё так же гладкими, отполированными до зеркального блеска, но теперь они изгибались органично, формируя своды, напоминающие гигантские ребра, и коридоры, похожие на кровеносные сосуды, увеличенные в миллион раз. Сквозь полупрозрачный материал стен струился ядовито-лиловый свет, и его мерцание имело теперь четкий, ритмичный пульс.

Звук работающего сердца. Сердца нового мира…

Моя завеса держалась, но она больше не была полностью невидимой. Она была чужеродным телом в этом перестроенном пространстве, и окружающая энергия, чужеродная этому миру, медленно, неотвратимо давила на неё.

С каждым шагом на поддержание барьера уходило всё больше сил. Звон в ушах превратился в постоянный, высокочастотный вой, сливающийся с гулом этого «сердца».

И я почти не удивился, когда в конце очередного «сосуда» появился он.

Не призрак, не проекция — физическое тело, стоящее на плоском, похожем на платформу выступе. Один из клонов Салтыкова. Та же чёрная форма с фиброоптическими прожилками, что и в Звенигороде. Но здесь, в самом эпицентре заразы, прожилки не просто светились — они пылали, как раскалённые провода под напряжением.