Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 122 – Артём Март

Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал — рано или поздно я найду ее.

Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.

Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону — влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.

Вой уже не тянулся ровно. Он рвался, дробился на несколько звериных голосов. В нём появилось что-то жадное. Возбуждённое.

— Близко воют, — сказал Громила.

Я вслушался. И почти сразу услышал ещё один звук.

Сначала не понял, что это. Будто кто-то коротко, отрывисто выкрикнул что-то. Потом снова. И ещё. Уже отчётливее.

Это был человеческий голос.

Громила вскинул голову.

— Человек, — сказал он. — Это человек кричит.

Я уже шёл на звук.

Шел, а не бежал — бок не позволял. Но шаг сразу стал быстрее. Камни под сапогами захрустели, посыпались вниз. Пришлось уйти с условной тропы и срезать через осыпь. Громила двинул за мной, уже без всяких разговоров. Только автомат перехватил поудобнее.

Из ложбины снова донеслось что-то на дари. Потом — визгливый, почти бабий вскрик. Потом опять протяжно взвыли шакалы. Потом зарычали.

Я спрыгнул с уступа, едва не поехал на сыпухе, но удержался. В боку зло полоснуло, так что на миг захотелось согнуться, переждать. Не стал. Только коротко выдохнул через нос.

— Живей, — бросил я.

— Да я и так, — буркнул сзади Громила.

Когда мы выскочили к месту, я сперва не понял даже, злиться мне или смеяться.

Посреди каменистой площадки торчало голое, перекрученное деревце. Низкое. Кривое. Бывшее, видимо, когда-то сильным, но уступившее горам.

Выглядело оно так, будто его не один год корёжили ветер и солнце. А оно всё равно упрямо цеплялось корнями за щель в камне. И вот на этом деревце, вжавшись в толстую, почти горизонтальную ветвь, сидел афганец.

Именно сидел. Нелепо. Поджав ноги, точно ребёнок, которому велели не сходить с лавки. Одной рукой он обнимал ствол, второй размахивал сверху длинной палкой и что-то сипло орал вниз.

Грязный платок на голове у него съехал на ухо. Полы рубахи задрались почти до колен. Одна сандалия, кажется, вообще слетела — левая нога мелькала голой пятка, и он ею дёргал так судорожно, будто уже чувствовал хищные зубы шакалов.

Под деревцем крутились шакалы. Пять. Нет, шесть. Тощие, серые, длинномордые, с жёлтыми глазами и облезлыми боками. Один уже привстал передними лапами на камень и тянулся выше, к афганцу. Второй кружил сбоку, выжидая, а не свалиться ли добыча сама ему в пасть? Остальные мельтешили, подскакивали, визжали, рычали, возбуждённо щёлкали зубами.

Афганец заметил нас не сразу. Всё был занят тем, что проклинал зверьё, небо и, кажется, самого себя. Проклинал, как ни странно, на диковатой смеси русского языка и дари.

Громила рядом хрюкнул в кулак.

— Вот влип… — сказал он и тут же, будто опомнившись, добавил серьёзнее: — Это не дух?

Я быстро глянул на мужика. Одежда простая. Местная. Ни оружия, ни подсумков, ни характерной ухватки бойца. Простой горец. Или, по крайней мере, человек очень хорошо умеющий им казаться.

— Пока не похож, — сказал я.

Один из шакалов подпрыгнул выше других и почти достал до болтающейся ноги. Афганец взвизгнул так тонко, что Громила снова хмыкнул, а сам мужик, едва не сорвавшись, вцепился обеими руками в ствол.