Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 121 – Артём Март

Сначала он ещё держался. Пыхтел себе за спиной, переставлял свои здоровенный сапоги по камням. Время от времени бросал даже что-нибудь вполголоса, больше для того, чтобы не тащиться в полном молчании. Но потом разговор у него начал сходить на нет. Только дыхание осталось — тяжёлое, густое, временами даже натужное. Да ещё камни под его подошвами иногда сухо осыпались вниз.

Мы поднялись выше. Застава осталась где-то далеко позади, за холмами и скалами, и уже не слышно было ни мотора, ни голосов, ни смеха. Только ветер тёрся о камень да редкий колючий кустарник шуршал где-то в щелях между валунами.

Солнце било сверху почти отвесно. Воздух стоял сухой, как в раскалённой печи. Горло давно пересохло, язык стал шершавым. Воды мы взяли немного, чтоб не нагружаться, а потому берегли ее.

В боку ныло. Не так, чтобы валиться — нет. Но глубже, чем поначалу.

Я терпел молча.

Громила тоже молчал. До поры.

Где-то справа, далеко внизу, потянуло шакальим воем. Тонко. Протяжно. Словно кто-то провел лезвием по стеклу.

Громила поднял голову.

— Шакалы, — буркнул он. — Распелись, заразы.

Я ничего не сказал. Только на слух прикинул направление. Вой шёл снизу, из каменистой складки между двумя серыми гребнями. Потом он стих.

Мы прошли ещё с полсотни шагов. Тропа тут и тропой-то не была — просто кто-то когда-то ходил по склону, и теперь среди камней угадывалась более удобная линия. Я шёл первым. Не быстро. Ровно так, чтобы хватало дыхания и не распарывало бок. Сзади сухо сопел Громила.

Наконец он не выдержал.

— Товарищ прапорщик, — сказал он, и по голосу было слышно, что начал он издалека не от вежливости, а чтобы самому не показаться нытиком. — А вы уверены, что она тут вообще есть?

— Есть, — ответил я.

— Ага.

Он помолчал.

— И именно тут?

— Именно выше.

— Выше, значит…

Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.

Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:

— А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?

— Это не трава, — сказал я.

— Ну куст. Разницы-то.

— Есть разница. Эти кусты растут наверху.

Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.

— Ну может, и есть разница, — буркнул он. — Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.

Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.

Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.

Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.

— Ещё немного, — сказал я. — Скоро найдем.

— Вы уже десятый раз так говорите.

— Значит, точно найдем.

Громила фыркнул.

— А если её тут вообще нет? — спросил он спустя минуту. — Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.

— Значит, найдём ее дальше.

— Дальше… — повторил он тоскливо.

Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.