Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 10 – Артём Март

— И точка, — добавил я жёстко. — Точка. Возражения не принимаются.

Он не ответил. Только сплюнул в сторону и отвернулся. Уставился в темноту.

Я повернулся к Бижоеву.

— Переводи, — сказал я. — Скажи этому Юнусу: либо они выходят с поднятыми руками, отдают пленных и сдаются, либо через пять минут мы причешем кишлак из КПВТ. Выбирать им.

Бижоев сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он приподнял голову и прокричал отрывистые, немного гортанно звучавшие слова в темноту. С той стороны поначалу нам ответили тишиной. Потом зазвучали приглушённые расстоянием голоса. Что-то спорили.

Я потянулся к рации. Нажал тангенту.

— Рубин-1, я дал им пять минут. Если не сдадутся — работаем по кишлаку из крупного калибра. Как поняли? Приём.

— Поняли хорошо, — отозвался Зайцев. Потом замолчал, однако в рации тихо шумела тишина. Это значило, что кнопки он не отпустил. Замкомвзвода будто бы засомневался. Спустя пару мгновений спросил: — Рубин-2, думаешь, выйдут? Приём.

— Выйдут, — сказал я в гарнитуру.

В наушнике зашипело, потом голос Зайцева — спокойный, деловитый — ответил мне с каким-то облегчением:

— Понял, Рубин-2. Если что, мы наготове.

Я убрал рацию и снова уставился в темноту. Пять минут. Триста секунд. И каждая тянулась как вечность.

* * *

Его голова гудела. Но не от ранения или контузии. Она гудела от того, что навалилось на его неокрепшие плечи. От криков, от стрельбы, от этого проклятого грохота, который до сих пор стоял в ушах, даже когда пулемёты шурави замолчали.

Юнус сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавой глине дувала, и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак — дрожь только усилилась, перетекла в запястья, в локти. Пришлось упереться кулаками в колени, чтобы унять эту проклятую слабость.

От БТР, который догорал на дороге, тянуло гарью. Запах въедался в ноздри, смешивался с потом и страхом, которым пропахла вся эта тесная ниша между стен. Юнус покосился на своих.

Рашид сидел у противоположной стены, поджав под себя ноги, и смотрел в землю. Он не шевелился. Только пальцы правой руки, лежащие на ремне автомата, нервно перебирали, постукивали по жёсткой ткани подушечками.

Фархад пристроился рядом с ним, вжавшись в стену так, будто та могла защитить его от любой напасти на свете. Молодой, почти мальчишка, он смотрел куда-то в одну точку, и губы его беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли просто нервный тик. Руки он засунул под мышки. Возможно, пытался согреть. А может, они просто дрожали ровно так же, как и у самого Юнуса.

Остальные жались кто где. Двое раненых лежали под стеной ближайшей сакли — один стонал сквозь зубы, другой просто молчал, закрыв глаза, и только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив. Ещё трое здоровых сидели у проёма, где раньше в дувале была дверь. У них тоже тряслись руки. Юнус видел это по тому, как они сжимали автоматы — слишком крепко, судорожно.

Пятерых уже не было. Они остались лежать где-то под дувалами, когда замолчали крупнокалиберные пулемёты русских.

— Сколько их там? — спросил вдруг Фархад. Голос его прозвучал как-то сипловато, словно принадлежал старику. — Шурави? Много?

Юнус не ответил. Он не знал. Он вообще ничего не знал. Только что они сидели в засаде, ждали, когда мимо пройдёт советская колонна бронемашин. А потом начался ад.