Книга На заставе "Рубиновая", страница 63 – Артём Март

— Спасибо за игру, — сказал он, глядя куда-то в пространство над моей головой. Слова прозвучали неожиданно сдержанно.

Он уже разворачивался к выходу, когда я, не вставая со своего места, спросил у него:

— Уговор, товарищ майор, в силе?

Он остановился на полушаге. Спина его снова напряглась, но уже не от ярости, а от чего-то другого — от необходимости проглотить эту последнюю, самую горькую пилюлю. Он молчал несколько секунд.

— В силе, — наконец выдавил он, уже не оборачиваясь. Голос был глухим, лишённым всякой интонации. — Но вы все у меня теперь… Все вы… на особом счету. Особенно ты, Селихов.

Это не была угроза. Это была констатация. Холодная, как январский асфальт.

Он не хлопнул дверью. Он закрыл её тихо, даже как-то бережно, словно хотел показать кому-то, будто и не приходил сюда, в эту подсобку.

Щелчок отзвучал. И в подсобке наступила звенящая кровью в висках тишина. Потом парни все разом выдохнули. Я обернулся.

— Ох… бл-и-и-и-н… — протяжно выдохнул Чижик и прислонился к стене, будто у него подкосились ноги.

Сомов первым пришёл в себя. Он шагнул ко мне, и его могучая ладонь с силой опустилась мне на плечо.

— Сань… — сказал он, и в его хриплом голосе звучало что-то неуловимое — смесь дикого облегчения, уважения и какого-то почти суеверного страха. — Ты… Ты просто Боженька. К-как? Как ты умудрился?

— Он играет так себе, — отшутился я, понимая, что на самом деле замполит правда хорош в шахматах, — больше рисовался.

Зубов, всё ещё бледный как полотно, залепетал, заикаясь:

— С-спасибо, Саша, я… я никогда… мы бы все…

Он не договорил, просто схватил мою руку, когда я поднялся со стула, и стал трясти её обеими своими, холодными и влажными ладонями.

Даже Леха и Костя, обычно молчаливые, что-то бормотали, улыбаясь какими-то растерянными, дурацкими улыбками. Они смотрели на меня не так, как смотрели раньше — с опаской или безразличием. Они смотрели так, как смотрят на человека, который только что прошёл по минному полю, прекрасно зная, что каждый шаг может стать последним.

Я мягко, но с определённым усилием высвободил руку из трясущихся пальцев Зубова. Спина ныла от долгого сидения за столом.

— Всё, — сказал я коротко, сгребая хлебные фигуры в кучу. Голос прозвучал суше и жёстче, чем я планировал. — Цирк окончен. Расходимся. Быстро и тихо.

Они замерли, удивлённые моим тоном.

— И забудьте, — продолжил я, глядя уже не на них, а на тёмное пятно на картоне, где лежал побеждённый король Горбунова, — забудьте как страшный сон, что вы вообще когда-то знали, как выглядит самогонный аппарат. С сегодняшнего дня и до самого выпуска вы все — шахматисты. Ясно вам?

Они закивали. Дружно, почти синхронно. В их глазах читалось полное, безоговорочное согласие. Хотя на миг мне показалось, что сейчас эти парни согласятся со всем, что бы я ни сказал.

* * *

Капитан Орлов стоял по стойке «смирно» в трёх шагах от массивного стола из тёмного дерева.

За столом, спиной к тяжёлым шторам, приглушавшим дневной свет, сидел полковник Журавлёв. Он медленно, с отстранённым видом человека, листающего газету в воскресное утро, перелистывал страницы тонкой папки. Перекладывал внутри неё какие-то документы и пояснительные записки. Звук переворачиваемой бумаги казался оглушительно громким в тишине.